Человек в замкнутом пространстве оказался отрезан от привычного мира — это один из устойчивых сюжетов англоязычной литературы, в том числе британской. От «Повелителя мух» Уильяма Голдинга до «Высотки» Джеймса Балларда, он снова и снова становится способом исследовать, что происходит с человеком и обществом, когда исчезают привычные правила и страх и изоляция начинают определять поведение. Такая литературная традиция неожиданно перекликается с новым романом Яны Вагнер «Тоннель». Его связывает с «Повелителем мух» не только эпиграф, но и сама идея социального эксперимента: оказавшись в экстремальных обстоятельствах, люди вынуждены заново выстраивать отношения, распределять власть и решать, на что они готовы ради собственного спасения. В интервью «Акценту UK» Яна Вагнер, автор романов «Вонгозеро», «Кто не спрятался» и «Тоннель», рассказывает о страхе, власти, самосохранении и ответственности, а еще о том, почему люди в одинаковых обстоятельствах могут прийти к совершенно разным результатам и почему писателю важно не торопиться с однозначными ответами на сложные вопросы.
— В интернете «Тоннель» называют герметичным триллером, психологическим триллером, романом-катастрофой и социальной антиутопией. К какому жанру вы сами его относите? И что для вас в этой книге главное?
— Все эти определения справедливы одновременно. Я бы еще социальную драму добавила в список. Чистых, дистиллированных жанров сегодня в литературе вообще — и в русскоязычной особенно — почти не осталось. Мне кажется, они давно исчерпаны, а изобретать новые, пожалуй, тоже уже не обязательно. Книготорговцы сопротивляются, конечно: им ужасно неудобно. Но современный писатель просто рассказывает историю, не задумываясь о том, на какую полку ее поставят в магазине. Если для нее понадобится фантастическое допущение, это еще не делает ее фантастикой, а если история страшная, это не обязательно превращает ее в триллер. Вот и мне хотелось бы думать, что «Тоннель» — просто история. Вполне реалистичная. Знаете, из тех, которые начинаются словами «А давайте представим, что...». Во всяком случае, я именно такой ее задумывала. И для меня это, наверное, в первую очередь попытка поговорить о природе страха. Не насилия даже, а именно страха. Социальный эксперимент, если хотите, причем во всех отношениях негуманный.
— Читая «Тоннель», я вспоминала «Повелителя мух» Уильяма Голдинга. Какие авторы вас вдохновляли во время работы над романом? И есть ли британские писатели, которых вы особенно любите?
— «Повелитель мух» действительно повлиял на роман, и в нем есть эпиграф из Голдинга. Я бы еще вспомнила «Под куполом» Стивена Кинга, причем этот его роман у меня далеко не самый любимый, и даже «Далекую радугу» братьев Стругацких. Все три книги очень разные, хотя разговор в них примерно об одном и том же: как мы ведем себя, когда страшно, когда надежды на спасение нет, и в чем же тогда остается надежда. Впрочем, и «Тоннель» на них не похож. Это лишний раз доказывает, что некоторые темы невозможно закрыть окончательно, потому что разговор о них можно вести бесконечно. Мой список любимых британских писателей занял бы целую страницу, и за первые полчаса мы даже тех, на чьих книгах я выросла, не успели бы обсудить. А ведь есть еще великие викторианки, и Моэм, и Барнс, и Пратчетт, и Роулинг. А Фаулз! А Исигуро! Словом, безнадежное дело. Американцев я, правда, люблю еще больше.
— Вы начали писать «Тоннель» в 2019 году и работали над ним пять лет. Как пандемия повлияла на роман?
— Герметичные истории я писала всегда, и до «Тоннеля» тоже. Начала его действительно в 2019 году, а закончила в конце 2023-го, так что пандемия, если честно, не повлияла на него никак. Или мне сегодня так кажется. Вообще упоминание пандемии вызывает странное чувство, даже близкое к удивлению. Она в самом деле была? Всего семь лет назад?
— В книге два параллельных тоннеля: в одном люди начинают конфликтовать, в другом им удается договориться. Почему, как вам кажется, две группы в похожих обстоятельствах приходят к разным результатам?
— Меня часто об этом спрашивают, и ответов на этот вопрос, разумеется, множество. Или вовсе не существует — во всяком случае единственно верного. Разговор бесконечный, помните? Сколько бы мы ни пытались искать ответы, у всех в итоге будут свои. Причем у автора здесь нет никаких привилегий. Он всего лишь рассказчик, и, к какому бы выводу вас ни подталкивал, вы имеете полное право с ним не согласиться. Так что я могу только личную версию предложить. Обстоятельства все же разные, совсем разные. Дьявол кроется именно в обстоятельствах, и это вовсе не мелочи. А вот люди везде абсолютно одинаковые.
— В романе люди неоднократно сталкиваются с необходимостью выбирать между собственными интересами и интересами других. Где для вас проходит граница между самосохранением и эгоизмом?
— Я не знаю. Потому, может быть, книгу такую и написала. В том-то и дело, что, возможно, этой границы вообще нет или она очень нечеткая. Добавьте обстоятельств, в которых всегда и кроется дьявол. Например, самое простое: к собственным интересам добавьте интересы собственных детей. Это еще эгоизм? А я могу легко придумать десяток других примеров, а то и сотню. Хорошо, что я писатель, а не проповедник и мне можно не проводить границ. Не призывать, не осуждать, не требовать. Не браться даже утверждать, что правильно. Человечество у нас большое, задачи у всех разные. Моя работа — наблюдать, сомневаться и усложнять. Вот как только покажется, что все ясно и просто, тут сразу мой выход.
— Есть ли в «Тоннеле» поступок героя, который вы сами до сих пор не можете однозначно оправдать или осудить?
— Конечно. Я сказала бы даже, все поступки, все герои, да и вся история именно об этом. Однозначность вообще к профессии не годится и писателям сильно мешает, даже великим. Что уж там говорить про нас, простых смертных. Как только решил, что все понял, как только влез на кафедру и красиво простер руку, поймай себя за нее и слезай. Или меняй работу.
— Отдельное место в книге занимает власть: кто-то ее получает, кто-то признает, кто-то пытается оспорить. Почему люди подчиняются власти в ситуации, когда привычная система больше не действует?
— Как мы уже поняли с вами, точно я ничего не знаю. Но думаю, что, за редким исключением, люди вообще ни власти, ни даже ответственности не очень-то хотят. Наоборот, всеми способами пытаются их избежать, потому что так проще. Ответственность стоит дорого, как и власть. Вот пусть кто-нибудь и заплатит, а присоединиться будет дешевле. Так делают даже умные, взрослые и приличные люди, и у всех, конечно, свои обстоятельства. А я опять их понимаю. Не одобряю и не оправдываю, но и не осуждаю. Работа моя — понимать, и только. Не всегда получается, но я бью себя по рукам.
— В «Тоннеле» люди долго не понимают, что происходит, и вынуждены действовать при недостатке информации. Что, по-вашему, сильнее всего меняет поведение человека: страх неизвестности или сама угроза?
— И то, и другое — страх. Он вызывает у нас рептильные реакции, за которые мы вовсе не отвечаем. «Бей, беги, замри» — это вообще не выбор. За нас решают надпочечники: три гормона, три варианта, и выбрать нельзя. Разум просто не успевает подключиться. Но даже когда успевает, мы все равно остаемся людьми. Сто тысяч лет защищаем и любим только своих, боимся чужих, присоединяемся к большинству и нападаем стаей, а чужую группу расчеловечиваем. И чтобы это в себе победить, надо успеть очень много над собой поработать. Начать такую работу нужно из настолько благополучного места, что никто до сих пор особенно не справляется, по-моему.
— После пандемии, войн и других кризисов последних лет многое из того, что раньше казалось фантастическим, стало частью реальности. Если бы вы писали «Тоннель» сегодня, он получился бы другим?
— Нет. Я не так уж давно его дописала и вообще не считаю «Тоннель» фантастическим романом или антиутопией. Для меня это социальный эксперимент в наших с вами современных реалиях, и выдумывать ничего не пришлось. Но вы правы: авторам настоящих антиутопий приходится все труднее, и любым фантастическим допущением нас сегодня не очень-то удивишь. «Может это произойти?» — думаем мы. Может. «А это?» А это уже произошло.
— После «Вонгозера», «Кто не спрятался» и «Тоннеля» вы много писали о страхе, изоляции и выживании. Что лично для вас изменилось в понимании этих тем за время работы над тремя книгами?
— Я пишу о страхе пятнадцать лет, верчу его так и эдак, и чем дольше этим занимаюсь, тем сильнее понимаю одно: люди сложные. Они сложнее, чем квантовая физика, и в них никогда не разобраться до конца.
