Сегодня россиянин Никита Сухих дирижирует балетными постановками в Великобритании, сотрудничает с Оксфордским филармоническим оркестром и Королевской оперой, а еще несколько лет назад был музыкантом Большого театра. Он долго искал свое призвание: в детстве ненавидел музыкальную школу, мечтал стать художником, играл в рок-группе, едва не ушел из профессии после переезда в Англию и целый год занимался строительными проектами. В последние годы этот человек-оркестр экспериментирует с ИИ и развивает цифровые проекты. Именно поэтому его история — не о карьере в музыке, а о поиске себя.
— Расскажите, как началась ваша музыкальная история? Со стороны кажется, что музыкант Большого театра должен учиться только в спецшколе и спать в обнимку с инструментом.
— Если говорить честно, моя музыкальная история началась вовсе не с музыкальной школы. В нашей семье был совершенно удивительный человек — мой дед, такой советский человек Возрождения. По образованию физик, но при этом и пишущий маслом художник, и исполняющий оперные арии певец, и музыкант-самоучка. Он играл на гармошке, гитаре, мандолине и постоянно пел. Именно он открыл для нас с братом мир музыки. Нам было два-три года, а музыка уже существовала вокруг как что-то совершенно естественное. Не как предмет, который нужно изучать, а как часть жизни. Но дальше произошло странное. Когда родители отдали меня в музыкальную школу по классу скрипки, вся магия исчезла. Родители мечтали, что я пойду по стопам нашего родственника — замечательного скрипача Омского симфонического оркестра Марка Ясиповича, а мне скрипка категорически не нравилась. Я ходил на занятия, но дома почти не занимался, и до двенадцати лет это была история про бесконечное ожидание окончания уроков, а иногда и их прогуливание. В то время я всерьез хотел стать художником и рисовал постоянно, хотя никто меня этому специально не учил. Я срисовывал портреты с журналов, часами сидел с карандашом. Казалось, именно этим я и буду заниматься всю жизнь. Музыка вернулась неожиданно. Новый преподаватель по скрипке вдруг показал мне, что она может быть совершенно другой. Почти одновременно ушел из жизни дед, и, наверное, именно тогда во мне что-то изменилось. Я начал слушать рок.
— Рок... Звучит странно из уст классического музыканта, но не хочется поддаваться стереотипам. Как повлияло на вас увлечение рок-музыкой?
— Многие удивляются, когда узнают, что любовь к классике у меня началась вовсе не с Баха или Чайковского, а с группы Metallica. Вообще музыкальные вкусы мои менялись стремительно: европейский танцевальный поп, андеграундный рэп, потом тяжелый рок, Black Sabbath, Manowar, Nirvana, King Diamond, Children of Bodom... Но именно Metallica заставила меня впервые задуматься, как вообще устроена музыка. До сих пор иногда переслушиваю «...And Justice for All», любимейший их альбом. Однажды, после пятьдесят шестого гастрольного спектакля «Шелкунчик» в прошлогоднем английском туре, вдруг понял, что хочу услышать именно его. Включил — и буквально провалился обратно в четырнадцать лет. Это невероятное ощущение. Тогда я не просто слушал эти песни. Я разбирал их, учил на гитаре, пытался понять сложные размеры, гармонии, переходы. Именно рок научил меня анализировать музыку. Мне кажется, тогда и началось мое настоящее музыкальное образование. Парадоксально, но через рок я пришел к классике. И это вовсе не уникальная история, многие академические музыканты искренне любят рок, потому что и опера, и балет, и хорошая рок-музыка говорят об одном — о сильных человеческих чувствах. О страсти. О внутренней энергии. Просто делают это разными средствами.
— У вас есть дети? Видите ли вы их будущими музыкантами? Как, с вашей точки зрения, в целом должно строиться музыкальное образование у детей?
— У меня четверо детей, два мальчика и две девочки, и я совершенно не верю в образование через страх. Есть подход, который многим знаком еще с советских времен,— результат любой ценой. Не ошибайся! Не подведи! Будь лучшим, иначе ты никто! Я видел людей, которых такая система действительно сделала сильнее, но гораздо больше видел тех, кого она просто сломала. Причем иногда буквально: болезни, нервные срывы, тяжелые психологические последствия и даже самоубийства. Поэтому я никогда не соглашусь с мыслью, что давление рождает талант. Просто дисциплина и страх — совершенно разные вещи. Дисциплина — это договоренность. Это понимание, зачем ты что-то делаешь. Это привычка доводить дело до конца. Страх же совсем другое. Это система, в которой тебя унижают за каждую ошибку и пытаются мотивировать постоянным ощущением несостоятельности. Она может дать краткосрочный результат, но почти никогда не рождает любовь, а без любви настоящее искусство невозможно. Я не мечтаю сделать своих детей профессиональными музыкантами. Если кто-то из них однажды скажет: «Папа, я хочу быть архитектором» или «Я хочу водить автобус», это будет абсолютно нормально. Главное, чтобы выбор шел из любви, потому что только любовь заставляет человека заниматься чем-то по-настоящему.
— Как складывалось ваше профессиональное обучение? Что вы почувствовали, уехав из Сибири в Москву?
— Когда я поступил после Омского музучилища в Академию имени Гнесиных в Москве, я понял, что вообще не умел играть на скрипке. В небольшом городе, тебя начинают считать талантливым довольно быстро. Ты играешь концерты, тебя приглашают выступать, тебя знают. Даже если ты остаешься человеком с нормальной самооценкой, все равно возникает ощущение, что ты уже чего-то достиг, что ты немного звезда. Москва очень быстро избавляет от этой иллюзии. Я приехал и увидел, сколько вокруг невероятно сильных музыкантов. Не один-два человека, а буквально все! И это было потрясение. Но вместо зависти появилось другое чувство — спортивный интерес. Я понял, что существует совершенно другой уровень понимания музыки. Не просто техники, а мышления: тебя окружают люди, которые думают иначе, иначе слышат музыку, иначе анализируют произведения, иначе относятся к профессии. И от этой инаковости и ты начинаешь расти просто потому, что находишься рядом с ними.
— Что вы вынесли за годы в Гнесинке?
— Пять лет в Гнесинской академии стали временем бесконечных открытий. Скрипка, фортепиано, композиция, дирижирование, камерный ансамбль — все постепенно складывалось в единую картину. На занятиях по струнному квартету нам объясняли не только как играть, а почему музыка вообще устроена именно так, почему композитор отдает тему виолончели, а не первой скрипке, почему здесь вступает альт, почему эта гармония возникает именно сейчас. Тогда я впервые увидел музыку как архитектуру — до этого я просто играл ноты, а потом вдруг понял, что каждая деталь существует не случайно, передо мной раскрылась огромная система взаимосвязей, и я окончательно понял, что хочу заниматься музыкой профессионально.
— Как вы попали в Большой и что ощутили, там оказавшись?
— После окончания академии началась взрослая жизнь: прослушивания, конкурсы, поиск работы. Решающим моментом стало рождение первого ребенка. Я быстро понял, что нужно содержать семью, а это значит, пора перестать ждать идеальную творческую карьерную возможность. За один год я сыграл шесть оркестровых прослушиваний. Шестым оказался Большой театр — так он и появился в моей жизни. Следующие девять лет я провел в одном из самых известных театров мира. Интриги и скандалы... Честно? Меня все это почти не коснулось. Первые годы я вообще жил в каком-то собственном мире. Заходил в оркестровую яму, поднимал голову и смотрел на люстру. Не на сцену. Не на знаменитых артистов. Не на кордебалет. На люстру. Это было ощущение абсолютного счастья. Я работаю в Большом театре! Этого было достаточно. Все остальное — шелуха. Любой большой коллектив состоит из людей со своими характерами, амбициями и конфликтами, и человеческая природа везде одинаковая. В театре происходит примерно то же самое, что и в любой крупной компании, просто про Большой театр пишут газеты, а про обычный офис не пишет никто.
— Ковид заставил музыкантов пересмотреть подход к профессии, многие ощутили себя потерянными. Как вы пережили пандемию?
— Если Большой театр стал подтверждением того, что профессия выбрана правильно, то пандемия разрушила привычную картину мира и одновременно помогла собрать ее заново. Ковид полностью меня диверсифицировал. За время локдауна я неожиданно прошел курс программирования на Java. Нет, программистом я не стал, но мне было важно почувствовать, что мозг способен учиться совершенно новым вещам. Параллельно я начал значительно больше писать музыку. Однако главным открытием оказалось то, что мне тесно быть только скрипачом. Эта мысль зрела давно, и я уже сочинял музыку, иногда дирижировал, мои произведения исполнялись. Но все равно основным моим амплуа оставалась профессия музыканта оркестра. И вдруг я понял, что мне этого мало. Ковид дал то, чего обычно не хватает человеку, полностью погруженному в работу,— время. Время остановиться и посмотреть на собственную жизнь со стороны. Спросить себя, действительно ли ты идешь туда, куда хотел. Именно тогда появилась мысль попробовать себя за пределами России. Если хочешь развиваться, нужно менять среду. И точно так же, как когда-то пришлось уехать из Омска в Москву, я уехал из Москвы в Англию.
— Как страна приняла вас? И что изменилось с профессиональной точки зрения?
— Многие представляют переезд музыканта как красивую историю: получил визу, подписал контракт, вышел на сцену. На самом деле все оказалось совсем иначе. Когда я приехал в Англию, я вообще решил попробовать реализоваться не в музыке. Сам сейчас вспоминаю и удивляюсь. Еще до переезда я специально пошел работать помощником на строительные объекты, хотел понять новую профессию. Мне всегда нравилось работать руками, в школе я любил уроки труда, спокойно могу собрать декорации или что-то построить. Логика казалась простой: строительство востребовано, оплачивается хорошо, а тут новая страна и нужно зарабатывать. Я решил, что, возможно, именно этим и буду заниматься. Реальность оказалась гораздо жестче, так как работа была тяжелой физически. Но главное — исчезла музыка. В какой-то момент я понял, что вечером у меня нет сил даже включить запись симфонии, не то чтобы поиграть самому. Это и стало сигналом. Я почувствовал, что постепенно превращаюсь в человека, которым никогда не был. Именно тогда я впервые честно спросил себя: «В какой области я действительно эксперт?» Ответ оказался очевидным. Не строительство. Не бизнес. Не программирование. Музыка. Именно она оставалась тем единственным делом жизни, и именно к ней нужно было возвращаться.
— Как получилось вписаться в английскую музыкальную среду? Какие отличия вы ощутили на себе?
— Возвращение произошло не в один день. Не было телефонного звонка, после которого все сразу встало на свои места. Скорее наоборот: сначала появились небольшие проекты, случайные знакомства, репетиции, где нужно было просто помочь, подменить, сыграть. Постепенно музыка снова начала занимать то место, которое всегда принадлежало ей в моей жизни. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что снова просыпаюсь с желанием идти на репетицию. Это был очень важный момент. Значит, я все-таки не потерял себя.
Английская музыкальная среда оказалась совсем не такой, какой я представлял ее издалека. Мне кажется, главное отличие здесь — отношение к человеку. Не то чтобы здесь все исключительно добрые. Это было бы неправдой. Но здесь гораздо меньше желания самоутверждаться за счет другого человека. В России молодой музыкант часто приходит в коллектив уже внутренне готовым защищаться. Он знает, что его могут резко остановить, публично раскритиковать, иногда даже унизить. Многие считают это частью профессиональной школы. В Англии атмосфера оказалась другой. Замечания делают не потому, что кто-то выше тебя по статусу, а потому, что все работают над одним результатом. Это очень меняет ощущение внутри коллектива. Ты перестаешь думать о собственном самолюбии и начинаешь думать только о музыке. Именно тогда в моей жизни появились проекты с Оксфордским филармоническим оркестром и работа в Королевской опере. Конечно, это огромная честь, но каждый новый коллектив очень быстро возвращает тебя в реальность. Ты снова оказываешься среди людей невероятного уровня и понимаешь, что учиться придется всю жизнь.
— Пройдя такой непростой путь и пробуя себя в разных сферах, что вы решили для себя? Где находится ваш основной интерес?
— Мой главный профессиональный интерес сегодня лежит скорее в дирижерском, чем в исполнительском поле. Многие думают, что дирижер — это человек, который всем командует. На самом деле все почти наоборот. Если музыканты играют только потому, что боятся дирижера, ничего хорошего не получится. Оркестр невозможно заставить вдохновенно играть, его можно только вдохновить. Поэтому дирижирование — это прежде всего искусство общения. Нужно за несколько репетиций понять десятки совершенно разных людей: кому-то необходимо подробное объяснение, кому-то достаточно одного взгляда, кого-то лучше вообще не трогать, потому что он все чувствует интуитивно. Хороший дирижер не доказывает, что он главный. Он делает так, чтобы сто человек начали дышать одновременно. И эта мысль неожиданно оказывается гораздо шире даже самой музыки. Она вообще ключевая, когда мы говорим о руководстве, воспитании детей, работе в больших коллективах. Я практически везде придерживаюсь одного принципа: авторитет нельзя назначить, его можно только заслужить. Поэтому я с осторожностью отношусь к любым жестким иерархиям. Если человек идет за тобой только потому, что ты начальник, значит, ты плохой лидер. Настоящее лидерство начинается там, где люди доверяют тебе добровольно.
— Дирижер — это, безусловно, вершина музыкальной пирамиды. Куда расти дальше?
— За годы работы в разных странах я все чаще замечаю одну вещь: многие музыканты слишком рано перестают учиться. Они получают хорошее место, начинают много выступать и незаметно для себя оказываются в профессиональном комфорте, а это очень опасное состояние, потому что искусство заканчивается ровно в тот момент, когда человек решает, что больше ему расти некуда. Я сознательно стараюсь избегать этого ощущения, продолжаю читать, слушать коллег, ходить на репетиции других дирижеров, наблюдать и спрашивать. Чем старше становишься, тем яснее понимаешь, сколько всего еще не знаешь. И наверное, именно это чувство вечного поиска не дает профессии превратиться в ремесло.
— Что для вас самое важное в жизни сегодня?
— Уехав далеко от семьи, я понял, какое большое место дети занимают в моей жизни. Сейчас я не могу из любых гастролей примчаться сразу домой и обнять их, надо все планировать сильно заранее, но тем важнее и теплее встречи. Я не мечтаю о музыкальной династии и вообще стараюсь не строить планов за своих сыновей и дочерей, не выбираю для них профессию. Мне кажется, родители вообще слишком часто пытаются прожить через детей собственную жизнь. Я этого очень не хочу. Если ребенок однажды поймет, что музыка не его путь, это совершенно нормально. Важно, чтобы он не боялся искать, менять направление, ошибаться и начинать сначала.
