В Лондоне покажут фильм о русскоязычной иммигрантке, которой врачи несколько месяцев не могли диагностировать опухоль мозга

Фото: instagram.com/siffaukindependent
Фото: instagram.com/siffaukindependent

21 ноября на лондонском кинофестивале SIFFA состоится премьера документального фильма «Почти невозможно» (Almost Impossible), посвященного истории Светланы Кулиненко — жительницы Лондона родом из Риги, которая несколько месяцев обращалась к британским врачам с сильнейшими головными болями, но получала только диагноз «мигрень» и рекомендации принимать парацетамол. В марте 2023 года врачи обнаружили у нее опухоль головного мозга размером с теннисный мяч. В итоге Светлана пережила сложнейшую операцию, столкнулась с тяжелой инвалидностью и хронической болью, а теперь пытается добиться ответственности за возможные ошибки при диагностике. Накануне премьеры корреспондент «Акцента UK» Елена Рихтер поговорила со Светланой о ее борьбе с болезнью, судебном разбирательстве с NHS и решении публично рассказать обо всем этом.

— Расскажите, пожалуйста, вашу историю: как развивалась болезнь, при каких обстоятельствах вам поставили диагноз и через что пришлось пройти за последние четыре года?

— До марта 2023 года у меня была совсем другая жизнь: я была активной, счастливой женщиной, мамой троих детей. Я очень любила свою работу. Я работала с детьми с особенностями развития (аутизм, синдром Дауна и разные другие диагнозы) — мне всегда хотелось помогать людям, особенно детям, которым требуется больше внимания, терпения и любви, чем обычно. Я никогда не могла представить, что однажды сама окажусь человеком с инвалидностью, которому понадобится помощь даже в самых простых повседневных делах.

Началось все с головных болей: в 2022 году они стали появляться чаще и чаще. Сначала я, конечно, и не подумала о чем-то настолько серьезном, но постепенно боли становились сильнее, появилась постоянная усталость, и я начала обращаться к разным врачам. У всех в основном был один ответ: «Ну а что вы хотите? Конечно, вы уставшая, у вас такая сложная работа, еще и своих трое детей. А так это мигрень, да и все». В ноябре 2022 года я поехала в отделение неотложной помощи Whipps Cross Hospital с направлением от семейного врача. Меня осмотрели, проигнорировали письмо от GP и отправили домой. Никакого обследования, о котором попросил семейный врач, не провели. В январе 2023 года я снова обратилась к врачам с похожими жалобами. К февралю и марту 2023 года мое состояние стало значительно хуже: головные боли были настолько сильными, что мы неоднократно обращались в больницу, я теряла сознание — однажды меня даже привезли на скорой помощи. Мы просили сделать скан или МРТ, потому что понимали: что-то происходит, и это явно не обычная головная боль, но каждый раз нам говорили, что это мигрень, назначали парацетамол и отправляли домой.

6 марта 2023 года меня снова выписали из больницы с парацетамолом, и в ту же ночь я потеряла сознание в последний раз — и снова скорая, только в госпиталь меня везли почти два часа, уже без сознания, в коматозном состоянии. Когда меня доставили в Royal London Hospital, врачи сделали МРТ и обнаружили огромную опухоль головного мозга, размером примерно с теннисный мяч. Представьте себе: еще совсем недавно тебе говорят, что у тебя обычная мигрень, а теперь сообщают, что у тебя гигантская опухоль и ты можешь не выжить или тебе не смогут закрыть череп после операции.

Сначала мне провели экстренное вмешательство, чтобы уменьшить опасное давление в голове, и просверлили в голове две дырки, затем последовала сложнейшая операция по удалению опухоли, которая продолжалась около одиннадцати с половиной часов. Моей семье сообщили, что ситуация критическая и шансы на выживание очень небольшие, нужно готовить детей к плохим новостям. Но мой нейрохирург спас мне жизнь, хотя ему говорили, что это почти бесполезно. Я бесконечно благодарна людям, которые тогда за меня боролись. Но полностью удалить опухоль не удалось.

После операции я провела месяц в больнице — и, хотя я выжила, прежняя жизнь для меня закончилась. Мне пришлось учиться снова есть, пить, ходить и правильно говорить, а правая половина лица оказалась парализована. Уже четвертый год не могу нормально открыть правый глаз, у меня серьезные нарушения зрения, и меня официально признали незрячей (registered blind). Но самое страшное, с чем я живу до сих пор,— это боль. Уже почти четыре года я живу с постоянной, невыносимой болью: я практически не чувствую половину лица, но одновременно испытываю ощущение, будто мне на лицо постоянно льют кипяток. Не несколько минут или часов — постоянно. Иногда боль настолько сильная, что кажется: еще немного, и я потеряю сознание. Бывают судороги, сильнейшая усталость. Я уже почти забыла, каково это — жить без боли. И все это время я продолжаю быть мамой: у меня трое детей, один из которых особенный и нуждается в особой поддержке.

Болезнь не закончилась операцией. Поскольку опухоль не удалось удалить полностью, я продолжала проходить обследования и наблюдаться у специалистов. Через три года опухоль снова начала расти, и в 2026 году мне пришлось пройти курс радиотерапии, я снова была в больнице каждый день шесть недель подряд. Это было еще одно тяжелейшее испытание. Самым сложным оказалось понимать, что даже после всего пережитого ты не можешь просто закрыть эту главу и сказать, что теперь все позади.

Я очень стараюсь по возможности возвращаться к нормальной жизни. Недавно мне удалось вернуться на любимую работу в школу, которая ждала меня почти три года. Директор школы даже как-то раз устроил non-uniform day, когда я лежала в больнице, чтобы меня поддержать, и все ученики пришли в школу без школьной формы. Пока я работаю всего один день в неделю, но даже несколько часов даются мне невероятно тяжело, хотя для меня это огромное достижение. Я иду на работу как на миссию, которая невыполнима, но выполняю ее снова и снова. И я иду на работу не просто ради работы, это возможность снова почувствовать себя собой. Не пациенткой, не человеком с инвалидностью, а женщиной, которая по-прежнему может приносить пользу и делать то, что любит. Я не знаю, какой будет моя жизнь через несколько лет, но я точно знаю, что не хочу, чтобы болезнь стала единственным, с чем я ассоциируюсь.

— О вашей истории писали несколько британских изданий, в том числе MyLondon, Daily Express и Daily Star. Как журналисты узнали о случившемся и почему вы решили публично рассказать о своем опыте? Какой была реакция читателей и самой системы здравоохранения?

— Когда все произошло, у нас не было никакой цели становиться героями газет, нашей единственной задачей было спасти мою жизнь, а затем попытаться понять, как жить с этим дальше. Еще вчера я была самостоятельной женщиной, была профессионалом своего дела, воспитывала детей, строила планы, а теперь мне приходилось заново привыкать к собственному телу, к своему лицу, к ограничениям и постоянной боли и одному глазу. Мы также столкнулись с огромной неопределенностью: никто не мог сказать, насколько я восстановлюсь, какие последствия останутся навсегда и что будет с опухолью в будущем.

После операции мы открыли благотворительный сбор на GoFundMe. Для меня это было непросто, поскольку раньше я сама помогала другим, а не просила о помощи. Ко мне обратилась талантливая незрячая журналистка и писательница Шарлотта Бейтман из издательства MyLondon и Bauer Media Group и попросила осветить мою историю. Так я в первый раз решилась открыто рассказать о том, что со мной произошло. Постепенно моя история распространялась, о ней стали писать другие британские издания, но публичность никогда не была моей целью, скорее мне было важно, чтобы люди узнали, что подобное вообще может произойти, что можно несколько раз обращаться в больницу, просить о дополнительном обследовании, получать успокаивающие ответы, а затем оказаться на операционном столе между жизнью и смертью. Мы привыкли доверять врачам, и это естественно — я ведь тоже им доверяла, но мой опыт показал, насколько серьезными могут оказаться последствия, если опасные симптомы не получают должного внимания. И когда моя история стала публичной, я увидела, сколько существует добрых, неравнодушных людей. Меня поддерживали все — в первую очередь моя семья, мои друзья, коллеги, знакомые, директор компании, в которой я работала раньше. Они все помогали, писали слова поддержки, присылали цветы, подарки, участвовали в сборе средств, но трогательнее всего оказалось получать поддержку от совершенно незнакомых людей, доказывающую, что человеческая доброта больше чем просто слова и что иногда она помогает человеку найти силы прожить следующий день.

После произошедшего мы направили официальную жалобу в Barts Health NHS Trust. В сентябре 2023 года мы получили письменный ответ по результатам расследования, из которого следовало, что при последнем обращении в больницу перед потерей сознания вопрос о проведении МРТ должен был рассматриваться иначе. При этом ответа мне недостаточно, мне нужно понять, почему человека с настолько серьезными симптомами могли неоднократно отправлять домой, не исключив опасные причины его состояния. А еще понять, что же должно измениться, чтобы другой семье не пришлось пройти через такой же кошмар.

— Насколько я понимаю, сегодня вы продолжаете привлекать общественное внимание к своей истории и проблемам британской медицины.

— Я бы не назвала себя профессиональной общественной деятельницей или активисткой. Я участвовала в показе мод во время London Fashion Week — шла по подиуму с одним закрытым глазом. Специально ко мне для съемки прилетала фотограф Татьяна Власова из Латвии, и я также работала моделью для дизайнера эксклюзивной одежды Villerouge. Так что я продолжаю работать моделью, хоть это и непросто. После всего произошедшего я поняла, насколько важно не молчать и рассказывать свою историю, говорить о жизни после операции, о постоянной боли, инвалидности и сложностях, с которыми сталкиваюсь, показывать не только медицинскую сторону заболевания, но и ту жизнь, которая остается после выписки из больницы. Когда человека выписывают из больницы, окружающим иногда кажется, что все самое страшное позади: вот операция прошла, пациент выжил, значит, теперь он должен просто восстанавливаться. Но на самом деле у человека могут остаться тяжелейшие неврологические нарушения, хроническая боль, инвалидность, ему приходится менять весь образ жизни, учиться жить с собственным телом, искать новые способы зарабатывать, воспитывать детей, сохранять автономность.

За прошедшие годы мы обращались к юристам, собирали медицинские документы, проходили независимые консультации — словом, пытались получить ответы на вопросы, связанные с моей диагностикой и лечением. Моя история также получила освещение в СМИ, а теперь о ней снят документальный фильм. Для меня это очень важно, потому что фильм рассказывает не факты о том, что происходило в больнице, а просто мою историю как человека, которого инвалидность не лишила мечтаний, чувств, профессиональных стремлений, желания быть полезным. Я хочу донести, что пациенты имеют право задавать вопросы, просить дополнительные обследования, обращаться за вторым медицинским мнением, добиваться объяснений, если что-то вызывает у них серьезные сомнения. При этом мне бы хотелось, чтобы медицинские учреждения не воспринимали жалобы пациентов только как угрозу, ведь за каждой такой жалобой стоит человеческая жизнь. Если благодаря моей истории хотя бы одного человека обследуют вовремя, если хотя бы один врач внимательнее отнесется к тревожным симптомам, значит, не напрасно об этом было рассказано.

— За годы борьбы с болезнью вы наверняка познакомились с другими пациентами, столкнувшимися с врачебными ошибками или трудностями при получении медицинской помощи. Насколько распространены подобные истории в Великобритании? Существуют ли сообщества и общественные организации, которые помогают таким людям отстаивать свои права, и поддерживаете ли вы с ними связь?

— Да, после того как моя история стала публичной, я начала гораздо больше узнавать о том, с какими проблемами сталкиваются другие пациенты. Раньше я, как и многие люди, воспринимала британскую медицину прежде всего как систему, в которой тебе обязательно помогут в трудную минуту, и я действительно благодарна врачам и особенно моему нейрохирургу, который спас мне жизнь. Я не хочу, чтобы моя история воспринималась как обвинение всех медицинских работников, это было бы несправедливо, в NHS работают замечательные, самоотверженные люди, и я таких встречала. Но одновременно существуют и задержки с диагностикой, недостаточное внимание к симптомам, сложности с получением обследований, необходимость долго добиваться ответов. Тяжело чувствовать, что тебя не слышат, особенно когда ты находишься в уязвимом положении, испытываешь страх и растерянность, но твою боль как будто не воспринимают всерьез.

При этом в Великобритании существуют организации, которые помогают пациентам разобраться в их правах, например AvMA (Action against Medical Accidents) — организация, занимающаяся вопросами безопасности пациентов и медицинских ошибок. Нам рекомендовали обратиться к ее ресурсам, когда мы искали юридическую помощь. Существуют также официальные процедуры подачи жалоб через NHS, службы поддержки пациентов и независимые механизмы рассмотрения обращений. Вот только человеку после тяжелой болезни бывает невероятно сложно самостоятельно разбираться во всех юридических и медицинских тонкостях, собирать документы, запрашивать медицинские записи, консультироваться со специалистами, вникать в сложную терминологию и при этом продолжать лечиться и жить. Я считаю, что пациентам нужна не только медицинская помощь, но и доступная, понятная поддержка в ситуациях, когда они считают, что при лечении были допущены ошибки, и важно, чтобы люди себя одинокими в этой борьбе не чувствовали.

— Вы писали, что начали судебное разбирательство в отношении больницы, которая первоначально отправила вас домой. На какой стадии сейчас находится дело, как медицинское учреждение реагирует на ваши претензии и чего вы хотите добиться в результате? Насколько сложно пациенту в Великобритании доказать, что при оказании медицинской помощи были допущены ошибки?

— Это один из самых тяжелых вопросов для меня, потому что речь идет о том, почему моя жизнь изменилась настолько трагически и можно ли было этого избежать. После операции мы начали собирать документы и пытаться восстановить последовательность событий, запрашивали медицинские записи, обращались в больницу с официальной жалобой, консультировались с юристами, специализирующимися на медицинской халатности. Для рассмотрения такого дела недостаточно просто доказать, что диагноз поставили поздно или что последствия оказались тяжелыми, необходимо установить, соответствовали ли действия медицинских работников принятым профессиональным стандартам и существовала ли причинно-следственная связь между возможными ошибками и наступившими последствиями, поэтому в подобных делах очень важны независимые экспертные заключения.

В сентябре 2023 года мы получили официальный ответ Barts Health NHS Trust на нашу жалобу. В ходе последующей переписки с юристами отдельно обсуждалось, что при последнем посещении больницы, непосредственно перед потерей сознания, мне следовало сделать МРТ. Но для нашей семьи главный вопрос остается немного другим: что произошло бы, если бы опухоль обнаружили еще в ноябре 2022 года или хотя бы до того, как наступило критическое состояние? Могли ли врачи провести операцию в более благоприятных условиях? Могли ли мои неврологические осложнения оказаться менее тяжелыми? Могла ли я сохранить зрение и избежать хотя бы части тех последствий, с которыми живу сегодня? Я понимаю, что на такие вопросы невозможно ответить без медицинской экспертизы, и именно эти ответы мы и пытаемся получить. Для меня очень важно, чтобы обстоятельства произошедшего были тщательно и независимо изучены, так как я не стремлюсь обвинять людей без доказательств. Но по понятным причинам я также не могу просто принять произошедшее и перестать задавать вопросы, ведь речь о моем здоровье, моей семье, моей способности работать и даже жить самостоятельно. Я потеряла слишком многое, поэтому мне хочется, чтобы за возможные ошибки последовала ответственность, а выводы из моей истории помогли предотвратить подобные случаи в будущем.

— До болезни вы много лет работали с детьми с особыми образовательными потребностями, помогая им справляться с трудностями, а после операции сами оказались в положении человека, нуждающегося в постоянной помощи. Изменился ли ваш взгляд на инвалидность, отношение общества к людям с ограниченными возможностями и доступность необходимой поддержки? С какими предубеждениями или проявлениями равнодушия вам приходилось сталкиваться?

— Я проработала с детьми с особыми образовательными потребностями около восьми лет и всегда очень любила свою работу, не относилась к ней просто как к способу зарабатывать деньги. Мне нравилось наблюдать, как ребенок, которому раньше что-то казалось невозможным, постепенно начинает справляться с трудностями, я люблю устанавливать доверительные отношения с детьми и помогать им совершать их маленькие достижения, которые при их диагнозах становятся огромными победами. Я всегда старалась видеть прежде всего самого ребенка, его личность, возможности, желания, а не только диагноз. Во мне было так много любви, которую хотелось дарить детям, и именно из-за этого я пошла работать в школу. Но когда я сама стала человеком с инвалидностью, многие вещи я начала понимать совершенно по-другому: когда-то я помогала другим, а потом помощь понадобилась мне, и принять это было нелегко. Я была взрослой самостоятельной женщиной, мамой троих детей, я привыкла все контролировать, обо всех заботиться, все организовывать. Теперь же я не могу открыть правый глаз, испытываю постоянную боль и быстро устаю, для меня сложными стали даже простые повседневные дела. Очень тяжело и оттого, что многие мои ограничения незаметны окружающим: человек на меня смотрит и видит вполне нормально выглядящую женщину, потому что сильной боли, которую я испытываю в этот момент, невооруженным глазом не увидеть. Со стороны непонятно, скольких усилий стоит мне выйти из дома, улыбаться, разговаривать, заниматься детьми. Мне кажется, это одна из самых сложных сторон жизни с невидимой инвалидностью: люди часто судят о состоянии человека по внешности. Если ты можешь улыбнуться, значит, тебе не так уж плохо, вышла из дома — значит, выздоровела, смогла провести несколько часов на работе — значит, можешь и работать постоянно. Но это не так. Иногда моя улыбка — это не признак того, что мне хорошо, а огромная работа над собой.

Мне также пришлось иначе посмотреть на понятие независимости. Раньше мне казалось, что быть сильной — значит все делать самой, а теперь я понимаю, что иногда невероятная сила нужна именно для того, чтобы попросить о помощи и признать, что ты больше не можешь жить так, как раньше. При этом мне бы не хотелось быть для окружающих лишь человеком с инвалидностью: я по-прежнему мама, женщина, коллега, человек со своими мечтами. Меня особенно тронуло то, что моя школа, в которой я работала, три года ждала моего возвращения, а директор и коллеги встретили меня с такой теплотой, что этот день я никогда не забуду. Они полностью подстроились под мои нужды. Сейчас я работаю всего один день в неделю, и даже это физически тяжело. Тем не менее это делает меня бесконечно счастливой.

Мой опыт еще сильнее укрепил мою уверенность в том, что нужно давать людям с инвалидностью возможность оставаться частью общества, работать, развиваться и чувствовать себя нужными, не списывать их со счетов, а помогать сохранять достоинство и самостоятельность.

— В ноябре на лондонском кинофестивале SIFFA состоится показ документального фильма Almost Impossible, посвященного вашей истории. Как возникла идея снять эту картину и насколько непросто было согласиться рассказать о столь личном опыте публично? Какую мысль вам хотелось бы донести до зрителей, особенно до тех, кто, столкнувшись с серьезными симптомами, полностью полагается на первоначальное заключение врача?

— Мне до сих пор кажется чем-то невероятным, что о моей жизни сняли документальный фильм и что его будут показывать на международном кинофестивале в Лондоне. Мне кажется, его название — «Почти невозможно» — точно отражает все, что мне удалось пройти, ведь почти невозможно было выжить после такой тяжелой медицинской катастрофы, почти невозможно было представить, что после операции я снова смогу воспитывать детей, вернуться к работе, строить какие-то планы. Да и до сих пор почти невозможно просто прожить очередной день с этой болью, но я все еще здесь.

Фильм сняла талантливая режиссер Лариса Сирмбарде. Она потрясающая, я восхищаюсь ею! Мы познакомились с ней на съемках у дизайнера эксклюзивной одежды Villerouge, где я работала моделью, и после съемки Лариса предложила мне снять фильм про мою историю, во что мне сразу было сложно поверить. Лариса хотела рассказать не только о врачебной ошибке, но и о том, как я живу теперь, как справляюсь с последствиями операции и какую роль во всем этом играет моя семья.

Согласиться открыто рассказывать о таких личных переживаниях было непросто, ведь приходилось снова возвращаться к самым страшным воспоминаниям — например, к моменту, когда моя семья не знала, выживу ли я вообще, к самой операции, после которой я очнулась другим человеком, вообще снова думать и рассказывать о том, как изменились мое лицо, мое тело, мои возможности и каково жить в постоянной боли и страхе за будущее. Сложнее всего было говорить о собственных чувствах, об осознании, что жизнь необратимо изменилась, о том, как я боюсь не быть прежней мамой для своих детей,— в конце концов, признаваться в чувстве беспомощности, когда не можешь сделать то, что раньше казалось совершенно обычным. Но в какой-то момент я поняла, что моя история может быть важна не только для меня, и именно это я и хотела бы показать в фильме. Если фильм поможет кому-то внимательнее отнестись к своему здоровью, если хотя бы один человек после его просмотра решится обратиться за повторной медицинской консультацией при сохраняющихся серьезных симптомах, это уже будет иметь огромное значение.

Хотелось бы снова повторить: я не призываю людей не доверять врачам. Наоборот, доверяйте врачам. Но и не игнорируйте собственное состояние, особенно если симптомы усиливаются, повторяются или их не могут вам убедительно объяснить, не бойтесь задавать вопросы, просить разъяснений и обращаться за вторым медицинским мнением. Не нужно автоматически считать любой симптом опасным заболеванием, но и игнорировать серьезные изменения в своем состоянии нельзя. А самим врачам мне хочется сказать: пожалуйста, слушайте пациентов. Иногда своевременно проведенное обследование может изменить человеческую жизнь.

Для меня участие фильма в международном фестивале SIFFA — огромная честь, я бесконечно благодарна организаторам за такую возможность. Символично, что тема фестиваля в этом году — Fragile World, Unbroken Voices, то есть «Хрупкий мир, несломленные голоса». Мне хочется, чтобы зрители увидели мою историю и поняли, через что приходится проходить людям, оказавшимся в подобной ситуации. И при этом мне очень важно, чтобы меня запомнили не только как женщину с опухолью головного мозга: я ведь по-прежнему мама троих детей, учитель, модель, у меня есть любимая работа, семья и планы на будущее.

Читаете нас регулярно? Скажите об этом Google

Отметьте «Акцент UK» как основной источник — и наши материалы будут появляться выше в разделе «Главные новости» и в ответах ИИ.

Добавить в список основных источников в Google

Вам может быть интересно

Все актуальные новости недели одним письмом

Подписывайтесь на нашу рассылку

Подписаться