По новым оценкам британской благотворительной организации Beat, 3,5 млн жителей Великобритании (примерно каждый двадцатый человек старше 11 лет) живут с расстройством пищевого поведения. Еще несколько лет назад наиболее распространенной оценкой были 1,25 млн человек, однако новые данные показывают, что масштабы проблемы могли долго серьезно недооцениваться. При этом расстройства пищевого поведения (РПП) остаются заболеваниями, которые бывает трудно распознать со стороны и которые сами пациенты могут скрывать годами. «Акцент UK» разбирается, как в Великобритании диагностируют РПП, куда обращаться за помощью и какое лечение предлагает NHS.
О чем свидетельствует статистика?

Точно подсчитать число людей с РПП сложно — в частности, потому, что далеко не каждый заболевший доходит до специалиста и получает официальный диагноз. В последнем исследовании психического здоровья взрослого населения Англии 9,1% участников старше 16 лет набрали достаточно баллов по опроснику SCOFF, чтобы попасть в категорию людей с возможным расстройством пищевого поведения, но это еще не тождественно постановке диагноза: короткий скрининговый тест может как пропустить заболевание, так и дать ложноположительный результат. После статистической корректировки Beat оценила распространенность РПП среди жителей страны старше 16 лет примерно в 5–6%, в абсолютном выражении это 3,4 млн человек. Отдельное исследование NHS, проводившееся среди детей от 11 до 16 лет, выявило расстройства пищевого поведения примерно у 2,6%, то есть примерно у одного ребенка из сорока.
Рост числа пациентов уже заметен в самой системе здравоохранения: в Англии в 2024/25 году лечение от РПП начали 11 174 ребенка и подростка — почти на 40% больше, чем до пандемии, когда таких пациентов было 8034. NHS требует, чтобы в срочных случаях лечение начиналось в течение недели, а при обычном направлении — максимум через четыре недели, однако осенью 2025 года эти нормативы выполнялись примерно для 78% срочных и 82% плановых пациентов. Дополнительной проблемой долго оставалась подготовка самих врачей: британское исследование медицинского образования показало, что будущие доктора получали в среднем менее двух часов занятий, посвященных РПП, за все обучение в университете. В последние годы NHS начала менять подход — расширила специализированное обучение и в 2026 году отдельно предписала службам отказаться от жестких пороговых значений индекса массы тела (body mass index, BMI) при решении вопроса о направлении ребенка на лечение.
Под расстройствами пищевого поведения в британской медицине понимают довольно широкий круг состояний — анорексия с булимией лишь два самых известных из них. В современной классификации, которой пользуется NHS England, к РПП относят также компульсивное переедание, или binge eating disorder (BED), избегающе-ограничительное расстройство приема пищи (ARFID), пику, расстройство руминации, а также OSFED — другие уточненные расстройства пищевого поведения, симптомы которых причиняют серьезный вред, но не полностью соответствуют критериям анорексии, булимии или BED. К последней категории могут относиться, например, некоторые формы атипичной анорексии или расстройства, сопровождающиеся регулярным очищением организма после еды. При этом часто упоминаемая в социальных сетях орторексия отдельным диагнозом в используемой NHS классификации ICD-11 не считается.
Посчитать, насколько распространен каждый из этих диагнозов в Великобритании, значительно сложнее. NHS England прямо признает, что полноценного исследования всего спектра РПП на уровне населения страны пока не проводилось. Исторически статистика концентрировалась прежде всего на анорексии и булимии, тогда как компульсивное переедание, ARFID и OSFED часто оставались за пределами исследований. В последнем исследовании Adult Psychiatric Morbidity Survey (2023/24) специалисты уже использовали клинический инструмент, позволяющий выявлять анорексию, булимию, BED, ARFID и OSFED, однако отдельных случаев оказалось слишком мало, чтобы публиковать надежные национальные показатели по каждому диагнозу, и в результате их объединили в одну категорию. По этой методике расстройство пищевого поведения в течение предыдущих двенадцати месяцев выявили примерно у 1,3% взрослого населения Англии (около 600 тыс. человек). Авторы исследования предупреждали, что эта оценка, вероятно была, занижена.
Более подробная разбивка есть для детей и молодых людей. Согласно исследованию NHS England 2023 года, среди детей от 11 до 16 лет анорексия встречалась примерно у 0,2%, булимия — у 0,5%, а другие расстройства пищевого поведения — у 1,8%. В возрасте 17–19 лет показатели заметно выше: критериям анорексии соответствовали 3,3% опрошенных, булимии — 1,7%, еще 7,8% относились к категории других РПП. Среди молодых людей от 20 до 25 лет анорексию выявили у 0,3%, булимию — у 1,8%, другие расстройства — у 4,2%. Эти данные особенно хорошо показывают, насколько неполной оказывается привычная картина РПП, построенная вокруг анорексии: в молодом возрасте большую долю выявленных случаев составляют именно состояния, которые не укладываются в два наиболее известных диагноза. Похожая картина видна и в более ранних британских исследованиях взрослых. В крупной работе на основе когортного исследования ALSPAC среди женщин среднего возраста из района Эйвон за предыдущий год анорексия была выявлена у 0,23%, булимия — у 0,41%, компульсивное переедание — у 1,03%, а OSFED — у 1,65%. За всю жизнь какое-либо РПП выявлялось у 15,3% участниц. Эти цифры нельзя автоматически переносить на все население Великобритании — исследование охватывало только женщин одного региона, — однако оно подтверждает общую тенденцию: более редкие в массовом представлении диагнозы, прежде всего BED и OSFED, могут встречаться значительно чаще классической анорексии.
Рассказывает Анна, 35 лет, педагог-куратор из Бирмингема:
— С расстройством пищевого поведения я жила почти всю сознательную жизнь, но только лет пять назад поняла, что со мной все это время было что-то не так. Я с детства была полной — при том, что моя семья достаточно спортивная и с детства в моей жизни было много активности: мы вместе ходили в походы, плавали на байдарках, катались на лыжах, я занималась в школьном кружке волейбола, показывала хорошие результаты на физкультуре. Но с детского сада я была полнее остальных девочек. Разумеется, в подростковом возрасте я начала пытаться есть меньше, но, живя под контролем родителей, не могла просто пропустить обед после школы, поэтому еду я смывала в унитаз или скармливала собаке. При этом я не могу сказать, чтобы надо мной издевались одноклассники, у нас был дружный класс, но вот на улице часто слышала, что я «бочка», «свинья», «корова», а мама, когда меня ругала, могла сказать: «Мозги, что ли, жиром заплыли?»
Для учебы в институте я переехала из Тульской области в Москву, снимала квартиру с подругами, и там я уже полноценно села на диету в ожидании, что моя жизнь чудесным образом поменяется. Но изменений в весе не происходило, поэтому я начала загонять себя в зале. Часто после вечеринок, дней рождений, посиделок с друзьями в ресторане я могла вызывать у себя рвоту. Постепенно пришла к тому, что никогда не пила алкоголь — только зеленый чай и воду с лимоном. К сожалению, у меня не получалось прийти к прозрачному состоянию девочки-бабочки с просветом между ногами и нежными тоненькими пальчиками. Я пробовала много разных методов, пила рецептурные препараты, от которых буквально тряслись руки и давление то падало, то взлетало, делала самомассажи (однажды я натерла себе ссадину на животе куском пемзы), экспериментировала со слабительными и мочегонными. Из БАДов для похудения перепробовала, наверное, все, включая те, от которых не слезала сутками с унитаза. На какой-то момент мне и правда удалось достичь желанной отметки 48 килограммов, но, во-первых, я чувствовала себя больной, постоянно мерзла и хотела спать, во-вторых, все равно не выглядела такой стройной, как мои идеальные девушки,— думаю, многие вспомнят, как в 2010-х был культ андерграундных моделей с анорексией. Но все вокруг мною восхищались и с завистью говорили: «Вау! Как ты похудела! В чем твой секрет?» Это и не давало мне почувствовать, что я могу делать что-то неправильно. При этом у меня ужасно лезли волосы и начались проблемы с зубами, но все подруги говорили, что я выгляжу сильно лучше, и внимания от мужчин стало больше.
Со временем стандарты красоты немного менялись, и уже лет в двадцать пять я как будто бы начала жить в гармонии со своим телом и приняла тогдашний вес 55 кило. Но жила я в таком ритме: большую часть времени питалась от силы на 1000 калорий, потом либо ехала в отпуск и срывалась в зажор, либо просто начинала жрать все подряд примерно на пару недель, обещая себе, что потом обязательно себя накажу и отработаю в зале или отбегаю. Бегать мне становилось все сложнее, поэтому я начала снова тошниться после таких припадков. Но вес постепенно рос, и двадцативосьмилетие я встретила в весе 61 кило. Процесс был постепенным, но осознание результата привело меня в ужас. На тот момент я уже была замужем, и мы готовились к переезду в Британию. Осознание того, что мой вес перевалил за самую ужасную, кошмарную, невообразимую для меня раньше отметку, сильно подорвало мою уверенность в себе, и я начала думать о том, что муж совершенно точно найдет другую (стройную и тонкую), бросит меня и так далее. А потом мы переехали и начался ковид. Британская еда вселяла в меня страх, и я снова вернулась к старому доброму «два пальца в рот». В итоге муж однажды это понял, мы поговорили, и он мотивировал меня обратиться к специалисту.
На лечение меня направили в Eating Disorders Service в Barberry Centre, я получила диагнозы «нейрогенная булимия» и «тревожное расстройство». Поначалу мне было тяжело признаться самой себе в факте наличия каких-то проблем, кроме, собственно, склонности к лишнему весу. Я думала, что для диагноза «булимия» я недостаточно худая. Но мне повезло с психотерапевтом, мы смогли выстроить очень доверительные отношения, и со временем у меня начали открываться глаза на то, что строить свою жизнь вокруг еды и наказания за еду ненормально. Сейчас я вешу 65 килограммов, и мне не кажется, что это плохо. Я также пересмотрела свой подход к спорту, и у меня, наконец, начали появляться мышцы, потому что я слежу за количеством потребляемого белка, а не сижу месяцами на огурцах и обезжиренном кефире. В целом я чувствую себя гораздо лучше и здоровее, не испытываю отвращения к своему отражению в зеркале. Но я так и не решилась родить ребенка, хотя всегда очень хотела детей: я боюсь, что после этого мое тело превратится в бесформенное нечто.
С чего начинается постановка диагноза?

Для большинства жителей Соединенного Королевства путь к диагнозу начинается в кабинете GP, который должен провести первичную оценку и, если заподозрит РПП, направить пациента в специализированную службу. Иногда человек приходит сам, заметив, что отношения с едой становятся все более проблемными, а нередко первым тревогу поднимает кто-то из близких. Именно так начинались многие истории пациентов, опубликованные британской благотворительной организацией Beat. Например, одна из женщин попала к GP после разговора с тетей и матерью, а другую обратиться к врачу убедила подруга, услышав рассказ о приступах переедания и последующей рвоте. РПП может обнаружиться и случайно — например, когда пациент обращается из-за прекратившихся менструаций, проблем с желудочно-кишечным трактом, головокружений или других физических симптомов.
На первом приеме GP обычно расспрашивает пациента о питании, изменениях веса и отношении к собственному телу, эпизодах переедания, рвоте, использовании слабительных, ограничении еды или чрезмерных физических нагрузках. Врач также должен обратить внимание на скорость потери веса, обмороки и головокружения, нарушения цикла, необъяснимые проблемы с пищеварением, изменения состояния зубов, а также сопутствующую тревогу, депрессию, обсессивно-компульсивные симптомы и самоповреждение. Параллельно оценивают физическое состояние: измеряют рост и вес, пульс, давление и температуру, при необходимости назначают анализы крови и ЭКГ. В некоторых службах результаты этих обследований требуют уже при направлении, поскольку по ним специалисты оценивают, насколько велик риск для физического здоровья пациента.
Врач может использовать и короткий опросник SCOFF — тот самый, по которому в последнем исследовании NHS положительный результат получили 9,1% взрослых в Англии,— однако пять вопросов SCOFF служат только скринингом и сами по себе диагноза не дают. NICE отдельно предписывает врачам не принимать решение о направлении исключительно на основании этого теста, веса или индекса массы тела: человек с булимией, компульсивным перееданием, OSFED или даже анорексией может иметь ИМТ в пределах нормы или выше нее и при этом нуждаться в лечении. Британская практика знает случаи, когда это правило не соблюдалось: некоторые направления в специализированную службу были отклонены именно из-за здорового ИМТ пациентов, которые уже в результате последующих диагностик все-таки получили диагноз «нервная булимия». Сейчас рекомендации NICE прямо указывают, что ни ИМТ, ни продолжительность заболевания не должны использоваться как самостоятельный критерий допуска к лечению.
Задача первичной оценки состоит еще и в том, чтобы определить уровень риска и понять, насколько срочно человеку требуется помощь: врач должен отдельно выяснить, нет ли признаков непосредственной угрозы физическому состоянию или суицидального риска, а также проблем с алкоголем, наркотиками или злоупотреблением лекарствами. Значение имеют и сопутствующие заболевания, способные осложнять течение РПП,— так, при диабете или целиакии ограничения в питании и изменения пищевого поведения требуют особенно внимательной оценки. У детей и подростков дополнительно учитывают задержку роста и полового созревания, поскольку последствия недостаточного питания в этом возрасте могут проявляться иначе, чем у взрослых. При этом оценка не ограничивается медицинской стороной заболевания: в идеале доктор должен выяснить, как на состояние человека влияют семья, учеба или работа, социальное окружение, интернет и социальные сети, а при работе с детьми и подростками врачам следует обращать внимание на возможную травлю, насилие или пренебрежение. Специалист также должен понять, что сам пациент и его близкие знают о расстройствах пищевого поведения и нет ли у них представлений, которые могут мешать обращению за помощью или лечению.
От GP при этом не требуется заранее установить окончательный диагноз и определить конкретный тип расстройства, но, если после первичного осмотра GP подозревает РПП, согласно рекомендациям NICE пациента следует сразу направить в подходящую по возрасту специализированную службу — для взрослых это местная служба Eating Disorder Service (EDS), для детей и подростков помощь обычно организована через специализированные детские службы, часто в структуре CAMHS. Уже там проходит полноценная диагностическая оценка: специалисты подробно расспрашивают о пищевом поведении, мыслях о еде, весе и внешности, физическом и эмоциональном состоянии, используют диагностические опросники и результаты медицинских обследований. После этого ставится диагноз и решается, какое лечение необходимо и можно ли проводить его амбулаторно. При признаках серьезного физического ухудшения или высоком суицидальном риске маршрут меняется: вместо ожидания планового приема может потребоваться экстренная медицинская или психиатрическая помощь.
Рассказывает Елена, 33 года, разработчик мобильных приложений из Лондона:
— У меня с детства были странные отношения со своим телом, поэтому сложно отследить, когда у меня началось именно РПП. Когда я была маленькая, у меня выпирал живот, поэтому я постоянно вертелась у зеркала, пыталась его втягивать, а потом, в более самостоятельном возрасте, маскировать одеждой (это при том, что ручки-ножки были тоненькими). Когда мне было десять, отец потерял работу, и несколько лет мы жили в черте бедности, ели очень мало, в основном овощи и сосиски. В дальнейшем, уже во взрослой жизни, бывали моменты, когда приходилось экономить и ограничивать себя в еде, и это всегда вызывало у меня настоящие истерики. Тогда, в детстве, я часто воровала сладости в магазинах, а приходя в гости к друзьям, не могла перестать есть конфеты, пироги, торты. Постепенно, годам к двадцати, я как бы начала это контролировать путем подсчета калорий, у меня появился «лучший друг» — кухонные весы. Все, что съедалось сверх нормы, вызывало чувство вины, а есть надо было на 1200 калорий максимум. В итоге я тогда была худой (хотя живот все равно не уходил), но почему-то всем врала, что много занимаюсь спортом, а не трясусь над каждой крошкой.
Вообще врать про еду было постоянным лейтмотивом моей жизни. Уже потом, войдя в терапию, я поняла, что воровство булок, стремление нажраться конфетами до отвала, когда их видишь, постоянные взвешивания и подсчет и сокрытие того, что ты съел,— признаки неправильных, деструктивных отношений с едой. Еда здоровым человеком воспринимается просто как способ не чувствовать голод, она не возводится в культ, в цель существования. Что-то вкусно, что-то не очень, но не должно в голове быть этого культа еды и восприятия сладкого как какого-то невероятного экстаза.
Через несколько лет после своей похудательной эры я начала переедать. Прямо вот объедаться. Например, я готовила себе какой-нибудь ПП-обед, но, съев его, находила в тумбочке пачку орешков, затем съедала отложенный на завтрак йогурт, бахнув в него варенье, потом шла в магазин за мороженым, потому что чувствовала голод и не могла остановиться. И мне казалось, что все меня за это осудят, что скажут мне: «Ты разжиреешь! Ты и так не красотка, а если будешь дальше жрать как свинья...» Из-за этого я стала избегать общения, ситуаций, где вы вместе с другими людьми оказываетесь за столом, начала чувствовать ненависть к себе, чувство вины и в целом была очень задерганной и несчастливой.
За медицинской помощью я обратилась еще в России, до эмиграции, но врач от меня, по сути, отмахнулась. Тогда моим запросом не было непосредственно переедание, а именно моральное состояние, и она мне просто сказала: «Но ведь у тебя все хорошо в жизни: здоровая, молодая, работа есть». Но в Британии через русскоязычные сообщества я нашла русскоговорящего психиатра, который работал в КПТ-подходе, и он уже понял, в чем корень проблемы, и сказал, что есть смысл обращаться именно в NHS, так как здесь хорошо развита помощь людям с подобными состояниями. При этом мне пришлось ждать лечения около восьми месяцев.
Для лечения мне пришлось взять трехмесячный саббатикал, так как я выбрала дневной стационар. Мне запомнилось, что в самый первый день мне дали выпить стакан молока: как я поняла, это должно было показать, готова ли я принимать пищу, потому что часто пациенты отказываются, кто-то начинает спрашивать о калорийности молока и так далее, очень у многих на такое простое действие странная реакция. Интересно, что в программу включались не только групповая терапия, встречи с диетологами, психологами, психотерапевтами, но и почти что учебного формата семинары по работе с эмоциями и даже принципам питания и приготовления пищи. В стационаре были строгие правила, например пациентам было запрещено между собой обсуждать вес и диеты, нужно было закончить прием пищи не раньше и не позже определенного времени, нельзя было пользоваться салфетками (так как некоторые люди могут незаметно попытаться выплюнуть еду). Сейчас, спустя два года после лечения, я все еще наблюдаюсь у специалистов, принимаю антидепрессанты, но мне удалось вернуться к работе и социальной жизни, а заодно и выстроить нормальные отношения с едой, хотя, к сожалению, из-за компульсивного переедания появились некоторые проблемы со здоровьем, мне диагностировали преддиабетическое состояние.
Мне кажется, что в России (и наверное, в принципе в странах СНГ) о расстройствах пищевого поведения говорят мало и, соответственно, не особо их лечат. Тут, видимо, переедаешь — должен взять себя в руки, недоедаешь — и хорошо, нужно блюсти стройность. В Британии к самому понятию здорового тела совсем иное отношение.
Дальнейший маршрут пациента, организация служб и их доступность

В Англии основным звеном лечения остаются специализированные общественные службы по лечению РПП — community eating disorder services (CEDS). Именно здесь большинство пациентов после направления получают амбулаторное лечение и наблюдение мультидисциплинарной команды; если такой помощи становится недостаточно, интенсивность лечения может повышаться вплоть до домашнего интенсивного сопровождения, дневного стационара или госпитализации. Для детей и подростков специализированные CEDS работают в пределах каждого интегрированного совета по вопросам здравоохранения (Integrated Care Board, ICB), причем новое руководство NHS England предусматривает несколько возможных путей направления: через GP, детские психиатрические службы, педиатров, кризисные команды, школьных медсестер и другие образовательные службы, а в некоторых случаях напрямую от самого пациента или его семьи. У взрослых наиболее распространенными источниками направлений остаются GP, Community Mental Health Teams и больничные отделения. В целом считается крайне важным, чтобы помощь была мультидисциплинарной и пациент получал помощь сразу в нескольких местах.
Помимо NHS, в Великобритании существует развитый частный сектор лечения РПП, особенно в сфере интенсивной терапии и стационарной помощи, при этом часть мест в независимых клиниках может оплачиваться самой NHS. При обращении за собственные средства пациент может сразу записаться к психиатру, психологу, психотерапевту или в специализированную клинику, минуя очередь в местную службу NHS; лечение также иногда покрывает медицинская страховка. Единой стоимости такой помощи и общенациональных нормативов ожидания для частных клиник нет, поэтому условия заметно различаются. В тяжелых случаях источник финансирования принципиального значения для медицинской тактики не имеет: если состояние пациента становится физиологически опасным, ему требуется соответствующее уровню риска наблюдение и, при необходимости, экстренная или стационарная медицинская помощь.
Формально специализированная помощь доступна во всех частях Англии: проведенный Королевским колледжем психиатров (Royal College of Psychiatrists) национальный аудит обнаружил как минимум одну взрослую и одну детско-подростковую community team в каждом ICB. Однако распределены ресурсы между возрастными группами довольно неравномерно. В исследовании, собиравшем данные с января по май 2025 года, насчитали 93 общественные команды для детей и подростков и 69 для взрослых, при этом на одну взрослую команду в среднем приходилось в 1,89 раза больше пациентов, чем на детско-подростковую (авторы специально оговаривают, что этот показатель не скорректирован по численности населения или размеру самих команд, однако он хорошо иллюстрирует нагрузку на взрослые службы). Доступ к самостоятельному обращению тоже заметно различается: self-referral принимали 62% детско-подростковых community teams и лишь 15% взрослых.
Особенно хорошо разница между двумя системами видна по срокам ожидания. Для детей и подростков в Англии действует национальный стандарт: 95% пациентов со срочным направлением должны начать лечение в течение недели, с обычным — в течение четырех недель, но для взрослых отдельного национального норматива ожидания именно лечения РПП по-прежнему нет. Национальный аудит 2025 года показал, что медианное время ожидания первичной оценки среди взрослых community teams составляло 28 дней, а начала лечения — 42 дня, тогда как для детских и подростковых команд соответствующие значения составляли 14 дней и 4 дня. За средними показателями скрывается огромный разброс: отдельные взрослые службы сообщали об ожидании до 700 дней, детско-подростковые — до 137 дней до оценки и до 450 дней до лечения. Среди команд, где существовали очереди, 71% называли главной причиной превышение спроса над имеющимися возможностями службы.
Как именно лечат РПП?

Основой лечения расстройств пищевого поведения в Британии остается психотерапия, однако конкретную методику выбирают в зависимости от диагноза, возраста пациента, тяжести заболевания и сопутствующих проблем. Для взрослых с нервной анорексией рекомендовано несколько вариантов специализированной терапии. Один из них — когнитивно-поведенческая терапия, адаптированная для РПП (CBT-ED), обычно она продолжается до 40 недель и включает работу с пищевым поведением, отношением к собственному телу, самооценкой, эмоциональной регуляцией и мыслями, которые поддерживают заболевание, и одновременно пациент постепенно восстанавливает нормальный режим питания и вес. Другой распространенный метод — разработанная в лондонской больнице Модсли программа MANTRA (Maudsley Anorexia Nervosa Treatment for Adults), в которой большое внимание уделяется причинам, поддерживающим анорексию, мотивации к изменениям и формированию поведения, не связанного с заболеванием. Еще один вариант — специализированное поддерживающее клиническое ведение (SSCM), сочетающее психотерапевтическую поддержку, работу с питанием и наблюдение за физическим состоянием. Если эти методы не подходят или не дают результата, обычно переходят к фокусированной психодинамической терапии.
У детей и подростков с анорексией основным методом считается специализированная семейная терапия FT-AN, стандартный курс составляет примерно 18–20 встреч в течение года. В начале лечения родители или опекуны обычно получают более активную роль в восстановлении регулярного питания ребенка, а затем, по мере улучшения состояния, ответственность постепенно возвращается самому подростку. В этом лечении есть один крайне важный момент: семья не рассматривается как причина заболевания, задача терапии состоит в том, чтобы научить близких помогать в восстановлении и справляться с ситуациями, которые могут поддерживать РПП. Если семейная терапия не подходит или оказывается неэффективной, подростку могут предложить индивидуальную CBT-ED либо психотерапию, специально ориентированную на подростков.
При булимии лечение строится несколько иначе. Взрослым предлагается начать со структурированной программы самопомощи, основанной на принципах когнитивно-поведенческой терапии: пациент работает с материалами самостоятельно, но регулярно встречается со специалистом, который помогает следовать программе. Если примерно через четыре недели этот подход не дает результата или изначально не подходит, следующим вариантом становится индивидуальная CBT-ED, обычно до 20 сеансов примерно за пять месяцев. В ходе терапии пациент учится восстанавливать регулярный режим питания, распознавать обстоятельства и эмоции, провоцирующие приступы переедания, работать со строгими пищевыми ограничениями и чрезмерной фиксацией на весе и фигуре, а также постепенно отказываться от компенсаторного поведения — рвоты, приема слабительных, голодания или чрезмерных физических нагрузок. Для детей и подростков прежде всего рекомендуют семейную терапию FT-BN, обычно около 18–20 встреч в течение полугода; индивидуальная CBT-ED используется, если семейный формат не подходит или не помогает.
При компульсивном переедании (binge eating disorder, BED) первым этапом также обычно становится контролируемая специалистом программа самопомощи на основе CBT. Если ее оказывается недостаточно, пациенту предлагают групповую, а при необходимости индивидуальную когнитивно-поведенческую терапию. Здесь одна из главных задач — выстроить регулярное питание, определить ситуации и эмоциональные состояния, провоцирующие приступы переедания, и изменить связанные с ними модели поведения. Похудение само по себе не является целью такой психотерапии, а попытки придерживаться жесткой диеты во время лечения способны, наоборот, затруднять прекращение приступов. Для OSFED — категории, объединяющей расстройства, которые не полностью соответствуют критериям анорексии, булимии или компульсивного переедания,— лечение обычно выбирают по принципу наибольшего сходства симптомов с одним из этих заболеваний.
Работа с питанием идет параллельно с психотерапией, особенно при анорексии, где восстановление безопасного веса является одной из непосредственных целей лечения. Пациент может работать с диетологом над режимом и составом питания, а врачи продолжают следить за весом и физическим состоянием, и при выраженном дефиците питательных веществ NICE рекомендует временно использовать подходящие по возрасту витаминно-минеральные добавки. Само по себе диетологическое консультирование при анорексии не считается достаточным лечением и должно быть частью общей программы, включающей психотерапию и медицинское наблюдение.
Лекарства при РПП играют вспомогательную роль. NICE отдельно указывает, что медикаментозную терапию нельзя использовать как единственный способ лечения анорексии, булимии или компульсивного переедания. При анорексии антидепрессанты не применяются для лечения самого расстройства, но врач может назначить их одновременно с психотерапией, если у пациента есть, например, депрессия или тревожное расстройство. При булимии ситуация несколько иная: флуоксетин, антидепрессант из группы СИОЗС, имеет в Великобритании зарегистрированное показание для лечения булимии у взрослых и может снижать частоту переедания и очищающего поведения, однако психотерапия все равно остается основой лечения. При компульсивном переедании антидепрессанты также могут использоваться вместе с терапией, прежде всего при сопутствующей депрессии, тревоге или обсессивно-компульсивном расстройстве.
Назначение препаратов при РПП требует дополнительной осторожности: недоедание, обезвоживание, рвота и нарушения электролитного баланса могут менять действие лекарств и повышать вероятность побочных эффектов. Важно учитывать физическое состояние пациента при подборе терапии, а при использовании препаратов, способных влиять на работу сердца, в ряде случаев проводить ЭКГ-мониторинг.
Рассказывает Хлоя, 21 год, студентка из Манчестера:
— Проблемы с психическим здоровьем у меня серьезно усилились во время локдауна. В 2021 году мне диагностировали нервную анорексию, после чего я получала помощь в CAMHS — британской службе психического здоровья для детей и подростков. Однако моего состояния это не стабилизировало, и в мае 2022 года, когда мне было семнадцать лет, меня направили на стационарное лечение. До госпитализации больница прислала мне информационный пакет — там было написано, какие вещи можно взять с собой, как устроен распорядок дня, какие возможности есть в отделении и какое лечение мне предстоит. Затем мы созвонились по зуму с несколькими сотрудниками больницы, я могла задать вопросы, после чего мы согласовали дату поступления. Благодаря этому у меня было несколько дней, чтобы собраться, увидеться с семьей и друзьями и подготовиться к госпитализации. В больнице у меня была отдельная спальня и ванная, поэтому я могла привезти свое постельное белье, украшения для комнаты и другие привычные вещи из дома. Некоторые предметы были запрещены, например бритвы, аэрозоли и лекарства, которые не были назначены врачом.
В день поступления я очень нервничала и почти всю дорогу до больницы не разговаривала. После приезда сотрудники показали нам с родителями отделение, я встретилась с врачами и смогла разобрать вещи. Мне также провели медицинское обследование: взяли кровь, измерили рост и вес. После этого родители уехали, а я стала знакомиться с другими пациентами. В стационаре я получала гораздо более интенсивную специализированную помощь, чем до госпитализации: каждую неделю проходила семейная терапия, были занятия с эрготерапевтом, регулярные встречи с диетологами и другими специалистами. В распорядке дня также были медитация, рисование, рукоделие и ведение дневника. Для меня эти занятия были способом хотя бы ненадолго переключиться с лечения и связанных с ним переживаний. Большую роль играли сотрудники отделения, которые находились рядом с нами ежедневно. Нас периодически выводили за пределы больницы: мы могли пойти по магазинам, в кафе, прогуляться по ближайшему поселку. Однажды мы вместе с сотрудниками и другими пациентами ездили играть в мини-гольф.
Связь с домом зависела от того, на каком этапе лечения находится пациент. Вначале возможности уехать домой были сильно ограничены, хотя родственники и друзья могли приезжать в определенные часы — посещения планировали так, чтобы они не совпадали с приемами пищи. Для меня это было трудно, потому что до госпитализации я никогда надолго не уезжала из дома. Позже, по мере улучшения состояния, мне разрешали проводить дома все больше времени.
Раз в неделю проводилось совещание по моему плану лечения. На нем сотрудники отделения вместе со мной и моей семьей обсуждали состояние, лечение и возможные изменения. Во время таких встреч можно было попросить разрешения съездить домой, обсудить изменения в плане питания или задать вопросы врачам. Сначала эти разговоры сильно меня тревожили, но постепенно я привыкла к ним. В стационаре я провела почти три месяца. До госпитализации я была уверена, что мне такое лечение не нужно, но позднее мое отношение изменилось. К тому моменту болезнь уже сильно ограничивала мою обычную жизнь, у меня практически не оставалось планов и целей за пределами расстройства пищевого поведения. Через четыре года после госпитализации я закончила два курса университета и собираюсь стать учительницей начальной школы. Я смогла переехать в другой город и жить самостоятельно — то, что во время болезни казалось мне практически невозможным. Восстановление продолжается, но после стационарного лечения моя жизнь перестала определяться исключительно состоянием тела, весом и цифрами на весах.
Насколько вообще помогает лечение?

Оценить эффективность лечения расстройств пищевого поведения на уровне всей Великобритании пока сложно: единой национальной статистики, которая показывала бы долю пациентов, полностью выздоровевших после лечения в NHS, нет. Новая английская служба аудита National Audit of Eating Disorders только летом 2026 года начала переход к сбору и анализу данных об отдельных пациентах, а первый национальный отчет, который позволит сравнивать результаты лечения между регионами и службами, ожидается в 2027 году. Кроме того, сами исследования используют разные определения выздоровления: где-то под ним понимают отсутствие диагностических критериев РПП, где-то — нормализацию веса и пищевого поведения, а иногда учитывают и психологическое состояние и качество жизни. Поэтому показатели ремиссии из разных работ нельзя напрямую сравнивать между собой.
Представление о долгосрочном прогнозе дает один из крупнейших современных обзоров, опубликованный в 2024 году в World Psychiatry: авторы объединили результаты 415 исследований с участием более 88 тыс. человек с анорексией, булимией, компульсивным перееданием и другими РПП. В среднем критериям выздоровления соответствовали 46% пациентов, однако вероятность восстановления заметно увеличивалась с продолжительностью наблюдения: среди людей, за которыми следили менее двух лет, этот показатель составлял 42%, через четыре — шесть лет — 54%, а в исследованиях с наблюдением в течение десяти лет и дольше — 67%. Примерно у четверти пациентов заболевание приобретало хроническое течение, причем с годами доля таких случаев снижалась; дети и подростки в целом имели более благоприятный прогноз, чем взрослые. Эти цифры хорошо показывают одну из важных особенностей РПП, о которой стоит помнить в первую очередь родственникам пациента: лечение далеко не всегда заканчивается полной ремиссией через несколько месяцев после курса психотерапии, а восстановление может продолжаться годами.
Британские исследования подтверждают, что большое значение имеет раннее начало лечения. В программе FREED, разработанной для молодых людей от 16 до 25 лет с РПП, возникшим менее трех лет назад, пациенты демонстрировали быстрое улучшение симптомов; среди участников с нервной анорексией через год здорового веса достигли 53,2% против 17,9% в группе пациентов, ранее получавших стандартную помощь в тех же службах, при этом в интенсивном стационарном или дневном лечении нуждались 6,6% пациентов FREED против 12,4% при стандартном подходе. Здоровый вес сам по себе еще не означает полного психологического выздоровления, однако результаты стали одним из аргументов в пользу раннего вмешательства, которое сейчас постепенно встраивается в английскую систему помощи.
Хорошие результаты показывают и семейные методы лечения подростковой анорексии, которые NICE рекомендует в качестве одного из основных подходов. В британском исследовании, проходившем в шести специализированных службах NHS, после курса обычной семейной терапии хороший или промежуточный клинический результат был зафиксирован почти у 60% подростков, а после мультисемейной терапии — более чем у 75%; одновременно улучшались вес, симптомы самого РПП и эмоциональное состояние пациентов.
Для булимии и компульсивного переедания результаты исследований чаще оценивают по прекращению приступов переедания и компенсаторного поведения, поэтому их особенно трудно переводить в универсальный показатель выздоровления. Свежий метаанализ исследований психологического лечения, опубликованный в 2025 году, оценил долю пациентов, полностью прекративших соответствующее патологическое поведение к концу лечения, примерно в 29% при булимии и 43% при компульсивном переедании среди всех включенных в исследования участников. При этом многие пациенты, не достигшие полной ремиссии, все равно демонстрируют значительное снижение частоты приступов и выраженности остальных симптомов.
Рецидивы после ремиссии также остаются частью клинической картины. NICE прямо отмечает высокий риск возвращения симптомов после успешного лечения анорексии и признает, что пока недостаточно данных, позволяющих точно определить, какие способы профилактики рецидива работают лучше всего. Поэтому прекращение терапии обычно не означает, что дальнейшее наблюдение человеку больше не потребуется: в ходе лечения специалистов учат пациента распознавать ранние признаки возвращения РПП и заранее обсуждают план действий на случай ухудшения.
Фрагмент истории Хоуп Вирго, британской активистки по вопросам РПП, основательницы кампании Dump the Scales:
— Анорексия началась у меня примерно в двенадцать лет. В следующие несколько лет состояние постепенно ухудшалось: я все больше концентрировалась на калориях и физических нагрузках, старалась контролировать питание и при этом довольно долго скрывала проблему от окружающих. К шестнадцати-семнадцати годам ситуация стала намного тяжелее. Долгое время я вообще не получала специализированной помощи: даже когда стало понятно, что у меня расстройство пищевого поведения, мой вес считался недостаточно низким для лечения. Тогда меня это особенно не беспокоило, я сама еще не воспринимала свое состояние как проблему и, наоборот, стремилась худеть дальше.
Для меня анорексия была связана далеко не только с едой или внешностью. Ограничение питания и физические нагрузки помогали справляться с другими трудностями в жизни и создавали ощущение контроля, при этом мне казалось, что специалисты смотрят в первую очередь на мой вес и не замечают психологических причин происходящего. Когда мне было шестнадцать, после летних каникул в школе заметили, что я сильно похудела. Сотрудники связались с моей мамой и посоветовали обратиться к семейному врачу. После этого меня направили в CAMHS — службу психического здоровья для детей и подростков.
Между направлением и началом лечения прошло примерно четыре-пять месяцев. Раз в неделю я ездила на консультации примерно в получасе от дома. Это была обычная служба CAMHS, а не специализированная клиника по лечению расстройств пищевого поведения. На каждом приеме меня взвешивали, затем около часа проходила терапия. Так продолжалось семь месяцев, но мое состояние не улучшалось. Мне проводили когнитивно-поведенческую терапию, однако я не чувствовала, что она помогает разобраться с тем, почему у меня возникло расстройство. К тому времени мне уже было настолько плохо, что я сама не особенно участвовала в лечении и не видела смысла продолжать эти встречи. Мне хотелось работать со специалистом, который понимает расстройства пищевого поведения и может одновременно помочь разобраться с питанием, физическими нагрузками и психологическими причинами болезни.
Вскоре после моего семнадцатилетия состояние стало критическим, у меня возникли серьезные проблемы с сердцем, и меня экстренно доставили в больницу — после этого я наконец получила более интенсивное специализированное лечение.
В стационаре я провела около года. За это время мне нужно было восстановить вес, заново выстроить нормальный режим питания и научиться по-другому относиться к физическим нагрузкам. Параллельно я искала другие способы справляться с теми проблемами, для которых раньше использовала контроль еды и веса. В восемнадцать лет меня выписали. К этому моменту мой вес восстановился до здорового уровня, а я собиралась поступать в университет. Мне предложили дальнейшую помощь по месту жительства, но я от нее отказалась: после долгого лечения мне хотелось двигаться дальше и самостоятельно справляться со своим состоянием. После этого основную поддержку мне оказывала семья.
Школа во время моей госпитализации продолжала помогать мне с учебой и подготовкой к выпускным экзаменам A-level, один из преподавателей даже приезжал ко мне в больницу. Для меня это было важно, потому что длительная госпитализация совпала с периодом, когда я должна была оканчивать школу.
Позднее у меня был один серьезный рецидив, к тому моменту после первоначального лечения прошло уже несколько лет. Снова получить специализированную помощь оказалось трудно: мой вес опять не считался достаточно низким. Этот опыт окончательно убедил меня в том, что тяжесть расстройства пищевого поведения невозможно определять только по цифре на весах. После восстановления я стала рассказывать о своем опыте в школах и колледжах и сотрудничать с NHS, и сейчас значительная часть моей работы связана с тем, чтобы объяснять молодым людям и специалистам, насколько важно замечать расстройства пищевого поведения раньше и оказывать помощь до того, как состояние становится критическим.