В сентябре американская писательница и исследовательница Софи Пинкхэм получила премию Pushkin House Book Prize за книгу «Дуб и лиственница: лесная история России и ее империй» (The Oak and the Larch: A Forest History of Russia and its Empires), в которой рассматривает российскую историю через образ леса. Корреспондент «Акцента UK» Маргарита Паймакова поговорила с Софи об ее интересе к России и Украине, русском языке, деколонизации славистики и о том, как после 2022 года изменился взгляд на русскую культуру на Западе и как позиция иностранного исследователя позволяет взглянуть на русскую культуру по-новому.
— Вы много лет занимаетесь русской и украинской культурой, литературой и историей. С чего вообще начался этот интерес? Были ли какой-то конкретный писатель, книга, поездка или встреча, после которых стало понятно, что вы хотите заниматься этим всерьез?
— У меня совсем нет восточноевропейских корней. Я родилась в англо-французской семье и выросла в Нью-Йорке, и в детстве вокруг меня было довольно много людей, чьи семьи приехали из разных стран бывшего Советского Союза. Многие мои друзья говорили по-русски или росли в русскоязычных семьях, поэтому этот мир вошел в мою жизнь довольно рано. Затем в колледже я очень увлекалась поэзией и именно тогда открыла для себя Маяковского — через поэта «Нью-Йоркской школы» Фрэнка О’Хару, который даже написал стихотворение «Маяковский». Я была совершенно заворожена, и этот интерес в итоге привел меня к изучению русского языка. После окончания колледжа меня очень занимала тема общественного здравоохранения, и я поехала в Россию по студенческой программе обмена — сегодня уже трудно представить себе подобную российско-американскую программу. Так я оказалась в Иркутске, где несколько месяцев работала в местном отделении Красного Креста. Для меня это был невероятно интересный опыт, и после него я на несколько лет пришла в сферу международного общественного здравоохранения, работала в основном в странах бывшего Советского Союза. Позже я получила грант Фулбрайта и уехала жить в Украину. В Киеве я наконец по-настоящему научилась говорить по-русски и немного выучила украинский. Затем я вернулась в университет, защитила PhD по славистике и таким образом снова пришла к литературе, культуре и истории. С тех пор я продолжаю писать об этом регионе.
— Вы читаете русскую литературу в оригинале и сами много лет живете внутри русского языка как исследователь и журналист. Насколько знание языка изменило ваше восприятие России по сравнению с тем образом страны, который существует в англоязычной культуре? Есть ли вещи, которые, на ваш взгляд, становятся понятны только тогда, когда начинаешь читать и разговаривать по-русски?
— Мой путь к русскому языку был довольно необычным, потому что по-настоящему я учила его в Киеве, то есть с самого начала находилась в многоязычной среде. При этом я много времени провела и в России, у меня есть близкие друзья среди россиян, а также много украинских друзей, в том числе тех, для кого, по крайней мере до недавнего времени, русский был основным языком. Мне кажется, что личное знакомство с людьми из этой части мира вообще является первым и, пожалуй, самым важным шагом к более реалистичному пониманию России и того, что происходит там сегодня. То же самое относится к истории, литературе и кино: чем глубже погружаешься в историю России и Советского Союза, читаешь литературу, смотришь фильмы, тем более сложной и многослойной становится картина. Это совсем иной уровень понимания по сравнению с тем, какой можно получить, если ограничиваться новостными заголовками или, например, читать только Толстого и Достоевского в переводе. Собственно, после нескольких лет работы в сфере международного общественного здравоохранения я и решила всерьез учить русский именно потому, что больше не хотела разговаривать с людьми через переводчика. В переводе всегда появляется посредник, неизбежно возникает определенная дистанция, а мне хотелось говорить с людьми напрямую и чувствовать все те оттенки, которые возникают в непосредственном разговоре. Поэтому да, я определенно думаю, что есть вещи, которые становятся по-настоящему понятны только со знанием языка. Но дело все же не только в способности говорить по-русски, а в глубине знания вообще. Конечно, язык значительно облегчает такое погружение, ведь разговоры о России очень часто строятся вокруг исторических и идеологических клише, тогда как серьезное изучение страны, включающее знание русского и других языков постсоветского региона, например украинского, позволяет гораздо глубже понять и то, что происходит там сейчас, и то, что происходило в прошлом.
— За последние годы отношение к русской культуре на Западе сильно изменилось, особенно после полномасштабного вторжения России в Украину. Как, по-вашему, сегодня следует читать русскую литературу XIX и XX веков? Изменилось ли ваше собственное отношение к канону — к Пушкину, Толстому, Достоевскому, советской литературе,— когда вопросы империи и колониализма оказались в центре дискуссии?
— Поскольку я учила русский в Украине, вопросы колониализма и империи присутствовали в моем восприятии региона практически с самого начала. Я много общалась, например, с украинцами, которые очень негативно относились к России. Кроме того, я занималась советским периодом, поэтому для меня никогда не было неожиданностью то, что различные российские и советские правительства совершали ужасные преступления. Это были системы, при которых создавались выдающиеся произведения искусства и замечательные фильмы, но которые одновременно были способны на чудовищное насилие. Поэтому сама идея полностью отменить русскую культуру кажется мне странной. Ясно, что правительства России и Советского Союза совершали ужасные преступления. Надо рассматривать каждого писателя и каждое произведение отдельно, судить их по существу, с пониманием исторического контекста, в котором они появились. Для меня, например, Толстой, о котором я много пишу в «Дубе и лиственнице», сегодня во многих отношениях стал еще более актуальным. В книге я рассматриваю его, в частности, как наблюдателя и критика колониального и имперского насилия на Кавказе, в котором он сам участвовал как солдат. И что особенно интересно, Толстой связывает насилие над людьми, в том числе над народами Кавказа, сопротивляющимися российской имперской власти, с насилием над природой. В этом смысле он кажется мне поразительно современным мыслителем, у которого нам по-прежнему очень много чему есть научиться — не только как у великого романиста, но и как у политического и нравственного философа. Поэтому идея отменить Толстого для меня совершенно абсурдна. Скорее наоборот: в нынешних обстоятельствах нам стоит думать о нем еще больше.
— Ваша первая книга, «Черный квадрат», вышла в 2016 году и рассказывала об Украине после распада Советского Союза, Майдане и начале войны. Если бы вы писали эту книгу сегодня, после февраля 2022 года, что в ней выглядело бы для вас иначе? Есть ли процессы или особенности украинского общества, значение которых вы тогда недооценивали или, наоборот, увидели раньше многих западных наблюдателей?
— Как и многие другие, я до последнего не верила, что Россия действительно решится на полномасштабное вторжение в Украину. Не знаю, было ли это своего рода отрицанием, потому что сама мысль о таком вторжении казалась мне ужасной. Я предполагала, что Россия продолжит вмешиваться в происходящее в Донбассе, сохранять там своего рода зону замороженного конфликта, но я никогда не представляла, что российские войска, например, начнут бомбить Киев. Когда это произошло, для меня это было совершенно сокрушительным потрясением. Но, помимо этого, я не уверена, что стала бы что-либо существенно менять в «Черном квадрате». Вторжение в Крым и Донбасс, начавшееся в 2014 году, по существу, уже было началом той войны, которая продолжается сейчас. Думаю, многие украинцы сказали бы, что находятся в состоянии войны с Россией именно с 2014 года, и многие процессы, которые мы наблюдаем сегодня, были заметны уже тогда: продолжающееся нежелание России в полной мере признавать собственную ответственность и степень участия, манипуляции историческими нарративами, способность украинского общества самоорганизовываться и сопротивляться вторжению и, к сожалению, коррупция в украинской власти, которая остается серьезной проблемой. Многое из того, о чем я писала в «Черном квадрате», как мне кажется, к лучшему или к худшему, остается актуальным и сегодня.
— Русская и украинская культуры на протяжении очень долгого времени существовали в тесном взаимодействии, но российская имперская, а затем советская традиция часто описывала украинскую культуру как периферийную или производную.
— Или активно ее подавляла, да.
— Насколько, на ваш взгляд, западная славистика сумела избавиться от привычки смотреть на Украину через Москву? И что еще предстоит переосмыслить?
— Я бы сказала, что в западной славистике сейчас много внимания уделяется деколонизации самой дисциплины и попыткам сильнее вывести на первый план нероссийский опыт. Мне кажется, это чрезвычайно важное направление, и оно действительно обогащает славистику. Мне самой очень любопытны новые исследования, которые появляются сегодня,— не только об Украине, но и, например, о Центральной Азии, регионе, которому долгое время уделяли сравнительно мало внимания, хотя он чрезвычайно интересен сам по себе. Однако, как говорят некоторые мои близкие друзья — украинские историки, работающие в области украинистики, впереди еще довольно долгий путь. Эти направления по-прежнему необходимо научиться воспринимать как самостоятельные и полноценные области исследования, отказавшись от представления о них как о нишевых или второстепенных темах по сравнению с российскими исследованиями, которые якобы составляют главный сюжет. Очень помогло бы и то, если бы крупные издательства и ведущие СМИ проявляли больше интереса к историям об Украине, Центральной Азии, Беларуси и других нероссийских бывших советских республиках, причем не только тогда, когда речь идет о крупных геополитических событиях вроде полномасштабной войны. Существует огромное количество интересных тем, связанных, например, с украинским или центральноазиатским искусством, но для таких материалов по-прежнему очень трудно найти место в крупных СМИ или у крупных издателей.
— В «Дубе и лиственнице» вы смотрите на российскую историю через лес и показываете, как природное пространство связано с имперской экспансией, мифологией и представлениями о самой России. Как вы пришли к этой идее? Мне кажется, даже для русского человека она не совсем очевидна.
— Я долго думала о том, каким мог бы быть мой следующий проект. Я пишу о России, Советском Союзе, Восточной Европе, но в то же время меня все больше занимали изменение климата и экологические проблемы. Мне хотелось понять, как можно соединить эти две темы, и когда я стала об этом размышлять, то начала возвращаться к русской литературе и заметила, насколько часто лес занимает в ней центральное место. Для меня лес в российской истории всегда был двойственным образом. Он давал людям топливо, строительный материал, пищу и укрытие, сопровождал человека буквально от рождения до смерти и во многом формировал повседневную жизнь. Но одновременно лес воспринимался как пространство, которое постоянно нужно отвоевывать: расчищать землю под поля, удерживать уже освоенные территории, не давать природе вернуть их себе. Эта двойственность — лес как источник жизни и как сила, способная поглотить человеческий мир,— кажется мне одной из ключевых для понимания его места в российской культуре. Конечно, лес присутствует во множестве классических произведений русской литературы. У Толстого он становится важнейшей частью действия — достаточно вспомнить сцену с князем Андреем и дубом в «Войне и мире», о которой я пишу и в «Дубе и лиственнице». Но лес мог приобретать и гораздо более сложное символическое значение, например в диссидентской литературе. Один из таких примеров — замечательный рассказ Андрея Синявского «Квартиранты» о героях русского фольклора, которые были вынуждены бежать из леса и деревни и теперь заперты в одной коммуналке, и среди прочих персонажей появляется леший. Постепенно я поняла, что взгляд на историю и культуру России через лес может дать очень интересную возможность увидеть их с другого ракурса. Сам лес при этом оказался чрезвычайно богатым и многозначным символом: в зависимости от обстоятельств его значение может быть и положительным, и отрицательным. Чем дальше я продвигалась в исследовании, тем больше находила примеров этой двойственной роли леса в российской истории и литературе, и они все сильнее подтверждали мою первоначальную гипотезу. Кроме того, рассказ о России через лес позволяет отойти от традиционного способа описывать ее историю прежде всего с точки зрения Москвы. Во многих случаях такой подход вполне естественен и логичен, но лес выводит на первый план Сибирь, коренные народы России и огромные пространства, которые составляют большую часть территории страны, однако получают очень мало внимания, особенно в англоязычных текстах о России.
— Как вам кажется, увидит ли русскоязычный читатель в этой книге что-то такое, чего он сам обычно не замечает, поскольку лес, дача, деревня, Сибирь и вся эта система культурных образов для него слишком привычны?
— Я надеюсь, что да. Некоторые русские читатели уже говорили мне, что находили в книге вещи, которые их действительно удивляли, о которых они раньше не знали, и что сам этот взгляд казался им любопытным и свежим. Мне кажется, когда пишешь о России как иностранец, как человек, который не вырос в России и для которого русский язык неродной, в этом, конечно, есть определенные ограничения — иногда я могу, например, не уловить какую-то шутку, игру слов или что-то подобное. Но мне кажется, в этом есть и преимущество, потому что взгляд иностранного наблюдателя может быть очень свежим. В каком-то смысле это, наверное, то, что Виктор Шкловский называл остранением,— возможность увидеть что-то привычное так, словно оно новое.
