«Акцент UK» продолжает делиться историями людей, так или иначе переехавших из стран бывшего СССР в Британию. Наш сегодняшний герой бежал из Советского Союза тридцать шесть лет назад, будучи успешным манекенщиком, потому что оставаться на родине ему было опасно для жизни, и о его истории эмиграции вполне можно снять захватывающий сериал — настолько интересной была в ней череда случайностей, совпадений и судьбоносных решений.
Рассказывает Алексей Свечников, 60 лет, манекенщик, визажист и блогер родом из Ленинграда, переехал в Великобританию в 1990 году, запросив убежище во время командировки:
— Я родился в простой семье в Ленинграде. Несмотря на то что мы не жили богато, мы всегда жили счастливо, и я с радостью вспоминаю и свое детство, и юность, и, конечно, воспитание и тепло, которое дала мне моя семья. Мама осталась одна с двумя детьми, когда мне было девять, ей помогала бабушка. В школе я был отличником, но не думал, что могу пойти учиться в университет и сидеть на маминой шее, и поступил в ленинградское 41-е ПТУ — морское училище, которое выпускало поваров, пекарей и официантов для загранплаваний. Оно считалось достаточно престижным, конкурс составлял больше сорока человек на место, и я его выиграл. В 1983 году в СССР были проблемы с продовольствием, и за границу никто не ездил, поэтому это был редкий шанс — учиться на повара, работать при еде, да еще и ездить в другие страны. Но в восемнадцать лет меня не взяли в армию и положили в сумасшедший дом, потому что в СССР гомосексуальность считалась психическим заболеванием. Меня уволили из пароходства. Поначалу я не мог найти хорошую работу, но в результате устроился кладовщиком в легендарный магазин «Подписные издания» на Литейном, где и проработал два или три года.
При этом я всегда тяготел к творчеству: с детства я занимался в театральной студии, танцевал, мама привила мне интерес к живописи, театру. И постепенно, взрослея, из простого школьника и пэтэушника я превратился в человека с широким и даже богемным кругом. Одна из моих подруг как-то сказала, что во всех домах моделей уже есть манекенщики, а в Доме моделей трикотажных изделий только набрали новых девочек, они начинающие, ходить толком не умеют, и пригласила меня позаниматься их пластикой и научить, как ходить. В какой-то момент мне предложили показывать мужскую одежду, и я вышел на подиум — так началась моя карьера манекенщика. Вскоре мы поехали на фестиваль моды в Таллине, участвовали в показе начинающего дизайнера Володи Бухинника, который вскоре стал знаменитым кутюрье (он считался королем авангарда), и выиграли главную премию. Меня заметили и начали приглашать и в Дом моделей на Невском и на Петроградской, и в Театр моды, и на телевидение, плакаты с моим лицом висели по всему Ленинграду. В то время уже проходили эстрадные концерты, но тогда еще не было профессиональной подтанцовки, так что все певцы использовали моделей — мы с девочками ходили по сцене, и нам довелось поработать и с Лаймой, и с Леонтьевым, и с Медяник, и с Пахоменко-младшей, и с рок-музыкантами и бардами.
Вместе с моим партнером, интеллигентным и образованным молодым человеком, мы организовали полуподпольный видеоклуб — сначала дома, на Васильевском острове, потом, когда культура стала чуть более свободной, в Доме актера, уже более официально. Нам присылали из Америки записи оперы и балета, фильмы Пазолини и Висконти. Там бывала вся ленинградская богема: актеры, режиссеры, танцовщики. Также мне посчастливилось поработать в Кировском театре (ныне Мариинский), и среди моих близких друзей была великая балерина Алла Осипенко, последняя ученица Агриппины Вагановой, партнерша Рудольфа Нуреева. Она танцевала с Нуреевым и выступала в его поддержку после его побега в 1961 году. Эта жизнь — театры, видеоклуб, элита, подиумы — была прекрасна, и я очень ее люблю, до сих пор вспоминаю с теплом и благодарностью за культуру, за образование, за традиции, за шанс погрузиться в классический балет. Я действительно безумно люблю и ценю свое прошлое и благодарен СССР за все, что он мне дал.
Но в 1990 году все изменилось. Вместе с ленинградским Домом моделей трикотажных изделий мы приехали в Лондон в командировку. В тот момент формировалась уже более спокойная экономическая система, начинали пускать зарубежных предпринимателей в СССР. Приехал один бизнесмен, его привезли на показ мод в наш Дом моделей, ему очень понравилось дефиле (и, как я думаю, манекенщицы), и он решил открыть еще один бизнес — представлять русскую моду в Англии и, может быть, импортировать вязаные изделия. Он пригласил нас в Англию на семь дней, и мы приехали — группа манекенщиков и несколько дизайнеров. С нами должны были ехать и сопроводители (вы понимаете, о ком речь), но так вышло, что получение виз задержалось до самого последнего момента, и паспорта нам выдавали в шесть часов утра, уже в аэропорту, буквально перед полетом. Все получили паспорт и прошли, а когда пришли наши надзиратели, им дали паспорта без виз. Они хотели остановить нашу поездку, но мы уже сели в самолет. Он улетел, а они остались. Так в Англии мы оказались без присмотра.
Мы приехали, сделали показы, и потом я просто не вернулся обратно, а попросил политическое убежище. Но на самом деле я не собирался оставаться — как я уже говорил, я очень любил свою прошлую жизнь, к тому же у меня на тот момент был партнер, и мы с ним собирались уезжать в Америку, у меня уже была готова виза, куплены билеты. Судьбоносное решение было принято буквально за минуту. Две наши девочки-модели хотели уехать из России и попросили меня сходить с ними в иммиграционный офис, потому что я был единственным, кто более-менее говорил по-английски в нашей группе (переводчиков у нас не было). Когда они прошли собеседование, им сказали: «Девочки, вы живете в России, у вас все в порядке, вы манекенщицы, у вас никаких проблем нет, нет и повода оставаться». Но внимание чиновников привлек я: они все увидели, все поняли, начали задавать наводящие вопросы, устроили мне интервью и после этого разговора сказали, что на девяносто девять процентов уверены в том, что мой кейс на политическое убежище в Англии будет удачным. У меня был один день, чтобы решить, согласен ли я на это, так что я вернулся в гостиницу, взял свой чемодан и исчез. Это было минутное решение. И все прошло без проблем. Но у меня были причины не возвращаться: на родине мне было опасно. Меня сажали в сумасшедший дом, потому что я гей, и я знал, что после возвращения в Россию мне придется делать переосвидетельствование по статье в военкомате, где меня уже отметили как психически нездорового. В первый раз меня отмазали взятками друзья и родные, добившись, чтобы меня ничем не кололи и не делали электрошоковую терапию, но в следующий раз я мог попасть в другой сумасшедший дом, и там меня могли заколоть и сделать из меня мумию. Так что я уехал не за экономическими благами Запада и не за лучшей жизнью, вариант у меня был безвыходный: возвращение было рискованно для жизни.
У моего партнера, которого я упомянул, были родственники в Америке по еврейской линии, и ему тоже нужно было срочно уезжать. В Англии я уже запустил процесс и не мог поехать в Америку, и он не смог бы уже попасть в Англию: при запросе убежища нет никакого статуса, позволяющего переехать. Он остался в Америке на какое-то время, а я остался в Англии, мы переписывались, ездили друг к другу в гости. Через четыре года он попал в автокатастрофу и трагически погиб в канун Рождества — за месяц до получения своего американского паспорта. Мы собирались воссоединиться, потому что он понял, что Америка ему не нравится, и он хотел переезжать в Европу, но, к сожалению, судьба распорядилась иначе.
Через шесть лет после переезда, в 1996 году, я получил британский паспорт, а в 1991-м, когда я получил политическое убежище, мне дали проездные документы, с которыми я мог выезжать из Англии и ездить по всему миру (естественно, кроме России), но нужно было получать визы. В Россию я не ездил до 2007 года, не хотел рисковать. Тогда мама прислала мне приглашение, и я приехал как английский подданный еще дважды, но потом политическая ситуация снова изменилась. Сейчас ЛГБТ вообще признано «террористической организацией», поэтому возвращение остается невозможным.
Мне всегда по жизни очень везло — так, я избежал шелтера для беженцев. Как только я остался в Англии, вышли статьи в газетах, репортажи по радио о том, что русский манекенщик запросил убежище, а в 1990 году меня даже пригласили в бирмингемскую программу Pebble Mill — в выпуске можно увидеть, что мы носили как модели (я там появляюсь в костюме под Нижинского). Первые двенадцать месяцев мне нельзя было работать вообще: до того, как ты получаешь статус политического беженца, у тебя нет разрешения на работу. В тот момент мне платили 25 фунтов в неделю, то есть 100 фунтов в месяц, и тридцать шесть лет назад это были не такие маленькие деньги, но хватало буквально на то, чтобы с голоду не умереть,— купить консервированного тунца, фасоль, хлеб. Я не жаловался. Мне было все равно, где я живу, как я живу (городской совет оплачивал мне комнату в полузаброшенном доме, где было всего шесть комнат и жили шесть или семь посторонних людей, у нас было на всех две ванные, а вместо кухни в комнате стояла просто маленькая плиточка). Меня эти материальные проблемы мало волновали: я остался жив, переехал в другую страну. Мне не нужно было работать, так что я бросил все силы на изучение английского, и этот год даже пошел мне на пользу. В первые несколько лет я немного сторонился русскоговорящих людей: мне, может, и хотелось общаться с кем-то с родины, но я очень сильно боялся, что меня могут каким-то образом обнаружить и выслать обратно, заключить под арест.
Тогда у меня вообще был крошечный круг общения — из нескольких людей, с которыми я встретился еще по работе: это были парикмахеры, хореографы и фотографы, работавшие на наших показах. Я обратился к ним за помощью. Они помогли переехать из Лондона в Бирмингем и там найти эту комнатку, присматривали за мной — одалживали мне книги, объяснили, как записаться в библиотеку. В первый год я общался только с ними. Они пытались меня как-то развлекать, возили в загородные пабы, потому что в центре боялись, что кто-то нас увидит. Но я очень счастливый человек! Через год, в начале 1991-го, раздался звонок в мою дверь, и там стояло трое русских людей — как оказалось, они привезли мне подарок от моих друзей из Москвы, и один из гостей был главным администратором Московского городского балета (первый коммерческий театр России; сейчас это Театр классического балета Виктора Смирнова-Голованова). Они пригласили меня на спектакль, и оказалось, что у них нет переводчика и практически никто не говорит по-английски. Из-за своего прошлого я хорошо разбираюсь в балете, так что я пришел и просто начал помогать с переводом. Они были очень впечатлены и предложили мне поехать с ними на гастроли. Это как раз было тогда, когда мне уже разрешили работать, так что в очередной раз мне невероятно повезло, и моей первой работой в Англии стал тур Московского городского балета. С ними я уехал на гастроли на три месяца. Так началась моя дружба с этим коллективом, и следующие пять лет я работал с балетом — уже со многими другими коллективами, привезенными Виктором Хоххаузером. Он был крупнейшим импрессарио в Британии, если не в мире, и вывозил русские балетные труппы. Так, именно он в 1960-х организовал европейские гастроли Кировского театра (тогда в Париже остался Нуреев). Он привозил в Британию и Большой, и Мариинский театр, Московский фестивальный театр, Московский симфонический оркестр, и я постепенно начал работать на него (только на туры Большого я не попал, с ним всегда приезжали штатные переводчики), сотрудничал с Людмилой Семенякой и Галиной Мезенцевой, Сильвией Гилем. Потом я стал заниматься административными вопросами (например, логистикой переездов, готовностью зала к постановке, контрамарками, организацией интервью), был ассистентом директора и директором туров.
Но вскоре я понял, что это сезонная работа, и в принципе это была нестабильная жизнь на чемоданах, в переездах из одного города в другой. Я жил в Англии уже почти семь лет, а у меня не было своего постоянного дома. К тому моменту уже погиб мой партнер, и я задумался над тем, что я вообще собираюсь делать и как собираюсь жить. Но мне по жизни всегда очень везло, даже в самые темные моменты. Я долго думал, чем мне заняться, и решил попробовать стать визажистом. Опыта у меня не было, естественно, никакого. Я написал во все косметические компании, что я манекенщик, но хотел бы стать визажистом, и если есть для меня вакансия и желание кого-нибудь обучать, то я готов. Никто мне, естественно, не ответил. Я расстроился. Мой друг, секретарь бирмингемского мэра, посмотрел мое резюме и сказал: «Ты что, с ума сошел?» Он переписал его, приукрасив и указав, что я был ведущим визажистом ленинградского Дома моделей, и уже на следующий день мне позвонили из Estée Lauder.
У меня паника: макияжи я делать не умею. Но поскольку я манекенщик, я уже работал с несколькими английскими фотографами и визажистами, и за два дня до интервью я пришел к своей подруге-визажисту, посмотрел, как она работает, и попросил одну из моделей дать попрактиковаться. Через два дня прихожу на интервью, начинаю рассказывать про себя, и все идет так хорошо, что я понимаю: работа моя. И тут в конце мне менеджер с улыбкой говорит: «А теперь мы пойдем вниз, и вы накрасите одну из наших продавщиц», и я думаю: «Ну, вот я и потерял работу». Но девушку я накрасил. Подходит начальница, которая меня интервьюировала, и внезапно говорит: «Я такого шикарного макияжа в своей жизни не видела! Все прекрасно, я вам могу предложить четырнадцать с половиной тысяч в год». Я: «Сколько?!» (а вы помните, что я когда-то получал 25 фунтов в неделю, 100 фунтов в месяц). Она отвечает: «Ну, шестнадцать максимум, больше не могу!» Я был удивлен, что так много, а она подумала, будто я возмутился тому, что мало. То есть я не только работу получил, но и небольшое повышение себе сразу заработал.
Это был 1996 год. Я стал первым профессиональным визажистом Estée Lauder в Бирмингеме, потом меня заметили в Dior, и я перешел в Harvey Nichols в Лондоне. Моими покупателями были Шер, Бритни Спирс, Джулия Робертс, Бой Джордж, Грейс Джонс, Агузарова и многие-многие другие. Я работал на шоу Джона Гальяно, делал макияж для съемок в журналах, ездил на конференции, обучал персонал и тренировал молодых визажистов. Но стоять за прилавком и красить по двадцать человек в день, как конвейер,— это было не мое, мне хотелось больше творчества и славы. Когда освободилась позиция главного визажиста Dior, я считал, что работа должна была достаться мне, но ее отдали другому. «Можете взять свои кисточки и запихнуть их в чемодан, я от вас ухожу»,— сказал я. Так закончилась моя карьера визажиста, и с тех пор я не прикасался к кистям. Но я остался в косметическом бизнесе — стал директором косметического отдела и начал развивать бизнес, работал с Кристи Терлингтон в Sundãri, потом в Harrods с Kenneth Green Associates (Jean Paul Gaultier, Bulgari, Cartier, Paul Smith, Serge Lutens), потом в Guerlain. Я всегда был успешным бизнес-менеджером, к тому же моей страстью стала парфюмерия. Меня приглашали на все ивенты и конференции, и я рассказывал историю парфюмов, а поскольку я много знаю про искусство, оперу, балет, мне удавалось все это связывать и делать интересные презентации.
Но как я уже сказал, я человек творческий, поэтому мне иногда эта работа надоедает, и я ухожу. Мне всегда нужно движение. До ковида, например, Московский балет снова приезжал с европейскими гастролями, и я поехал с ними как фотограф — фотографией я тоже занимаюсь, уже почти тридцать лет. Есть у меня еще любопытная подработка в районе Сент-Джорджс-Хилл — это закрытое комьюнити с особняками, и иногда меня приглашают туда присмотреть за усадьбой, когда хозяева уезжают в путешествие. Я приглядываю за обслуживающим персоналом, чтобы уборщицы убирались, шоферы шоферили, садовники садовничали. Но моя основная работа начинается после семи, когда обслуживающий персонал уходит: нужно включить свет во всем доме, слушать музыку, купаться в бассейне и пользоваться кинотеатром — словом, делать вид, что в доме кто-то есть. Они очень добрые люди, и у них есть домашние животные, и платят мне в основном за то, что я смотрю и ухаживаю за их кошечками. Иногда мне доводилось сниматься в массовке — например, в «Острых козырьках», в боевике «Наемник», но вы меня там, конечно, не увидите, это скорее фигура в толпе.
Сейчас я снова живу в Бирмингеме. Два года назад у меня умерла мама, и тогда же я пережил жизненный кризис, когда мне надоела моя нетворческая работа. Многие мне говорили: «У тебя такая интересная история! Ты много путешествуешь, знаешь знаменитых актеров и супермоделей, работал с балетом... Почему бы тебе не написать книгу?» Я сомневался, мучился, не мог понять, надо мне это или нет (вообще я не пишу), и мне посоветовали начать вести блог. В Instagram'е у меня было две странички, на одной было тысяча шестьсот подписчиков (я считал ее очень успешной, а себя знаменитым), а другая была просто посвящена моим модельным работам (я до сих пор снимаюсь, но в основном в возрастных образах, вроде дедушки или Санта-Клауса). Я записал какой-то разговорный ролик и случайно выложил его не в основной аккаунт, а в тот второй профиль, на котором было триста подписчиков. Подумал, что все равно никто не увидит, и лег спать, а с утра у меня было пять тысяч подписчиков, комментарии каждые тринадцать секунд, и понеслось... Сейчас у меня сорок три тысячи девятьсот подписчиков, а с тех пор прошло ровно три месяца. Ролики набирают по четыреста-шестьсот тысяч просмотров. Моя жизнь изменилась: я начал увлеченно заниматься блогом, рассказывать о себе, об искусстве, о парфюмерии, об истории парфюмерии, о том, как парфюмерия связана с эмоциями, о моих путешествиях, о знаменитых друзьях (конечно, я рассказываю только о тех людях, которые к этому готовы), веду прямые эфиры и отвечаю на вопросы подписчиков, и этот блог приносит мне множество знакомств, новые рекламные контракты и приглашения на самые разные ивенты — например, на Парижскую неделю моды.
Сейчас я кажусь больше англичанином, чем русским, но это потому, что я прожил в Англии уже больше лет, чем в СССР, а современную Россию я почти не знаю. Но, конечно, я не плюю в свою память: я люблю родину, я благодарен СССР за школу, за культуру, за классический балет, за друзей. Теперь у меня очень широкий круг общения: старая и крепкая дружба с англичанами сохраняется, а благодаря блогу я нахожу друзей-подписчиков по всему миру, общаюсь с другими людьми, которым интересны красота, мода, история, парфюм, и среди них очень много и русскоговорящих. Здесь я адаптировался полностью. У меня свой дом, я обожаю пить чай и рассказывать истории за чашечкой чая, ухаживаю за своим садом, безумно люблю розы. Я люблю английские традиции, посещаю все английские музеи, интересуюсь английской живописью, у меня есть членство National Trust, и даже мой английский стал лучше, чем русский: в русском языке появилось много новых слов, которые мне незнакомы, и некоторые профессиональные термины мне до сих пор известны лишь на английском. Но при этом стараюсь сохранять свою культуру, самобытность. Вообще я считаю себя скорее человеком мира. Мечтаю однажды переехать во Францию, купить дом в Монтаржи. И все-таки планирую написать книгу.
Я ни на что не жалуюсь и не ностальгирую с горечью, смотрю только вперед. Сейчас радуюсь каждому дню, верю, что жизнь в шестьдесят только начинается, ищу счастье во всем — и неизменно нахожу его.
