Не так давно внимание нашей редакции привлек пост в одной эмигрантских групп в соцсетях: живущая в Шотландии девушка писала, что ищет партнершу для бостонского брака или просто готова предоставить временный дом и поддержку женщине, оказавшейся в сложной ситуации. Мы связались с автором публикации и узнали, что за этим предложением стоит гораздо более интересная история: война и эмиграция, болезнь близкого человека, волонтерство, переезды с тремя котами и собакой, помощь другим беженцам, серьезный диагноз и новая жизнь в другой стране. Для постоянной рубрики «Акцента UK» она рассказала, как оказалась в Великобритании и почему считает, что в эмиграции женщина для женщины может стать домом и убежищем.
Рассказывает Катерина Невельская, 26 лет, клинический психолог из Одессы, переехала в Британию в 2022 году как беженка:
— По первому образованию я ветеринар, а по второму — клинический психолог. Когда в 2022 году началась большая война, людям очень нужна была поддержка, именно душевная помощь, потому что физически мы можем помочь далеко не всем, а иногда человеку нужно, чтобы его просто правильно выслушали. Тогда я стала работать с людьми с помощью психологии, карт Таро и астрологии в Instagram'е. С помощью карт я даже помогала людям принимать решение об эвакуации из оккупации. Первые люди, которым я таким образом помогла уехать, были из Орехова под Запорожьем. Сейчас город практически уничтожен, а в мае 2022 года там еще оставались дома, люди как-то держались. В одном из этих домов жила бабушка моей клиентки. Я посмотрела карты и сказала, что ситуация совсем плохая, нужно уезжать. Внуки собрались, приехали и вывезли оттуда четырех бабушек, одного дедушку и собачку, а буквально через несколько дней к этому дому вплотную подъехал танк, и дома не стало. Я не люблю говорить, что я кого-то спасла, потому что это слишком громко. Я просто тихонько делала то, что могла. Я очень люблю людей, вообще люблю все живое. И мне хочется верить, что любовь все-таки должна победить все эти смерти и войны.
До войны самым большим делом моей жизни, наверное, было волонтерство с животными. Я занималась в основном совсем маленькими котятами, буквально доставала их с того света. На постсоветском пространстве животных часто не стерилизуют, котят и щенков просто выбрасывают, и я брала самых маленьких. Сама я была приписана к клинике. Бывало, прихожу утром на работу, а под дверью стоит коробка с котятами или щенками (вообще кого только не подбрасывали) — и коробка конфет рядом. Причем довольно часто среди них оказывались породистые животные, ведь у бридеров бывает так: рождается помет, ветеринар осматривает котят, смотрит соответствие породе — размеры, строение лап, ушей, холки, и если животное не соответствует стандарту, то от него иногда просто избавляются.
Например, однажды ко мне попали котята, которые должны были быть коротколапыми, вроде манчкинов, а родились с обычными длинными лапами,— для разведения они уже не подходили, и их выбросили. Я их выходила. Если считать примерно, то, думаю, процентов восемьдесят пять — девяносто животных мне удавалось вытянуть. Конечно, смертность тоже была: кто-то замерзал, у кого-то были врожденные инфекции или другие болезни. У меня была хорошая подруга, тоже ветеринар,— мы с ней иногда даже делали вскрытия, чтобы понять причину смерти. Хорошие были времена, так сказать. Помню, как однажды вызвала такси, водитель звонит: «Вы где?» А я ему отвечаю: «Подождите, пожалуйста, мы тут в микроскоп смотрим клетки крови. Они красивые».
О Британии до переезда я вообще практически ничего не знала. Понимаете, я еврейка, а в нашей культуре что умная еврейская мама сказала, то послушные еврейские дети и делают. Это была мамина идея — оформить визу и ехать сюда. Я посмотрела на карту и поняла, что это достаточно далеко от России, а нам хотелось уехать настолько далеко, насколько получится. У некоторых людей даже после отъезда из России или Украины остается очень сильный страх: их настолько запугали, что они уже находятся в Европе, но все равно боятся что-то написать в переписке, удаляют сообщения, спрашивают, можно ли вообще произносить какие-то вещи вслух. Причем дело не в том, что они что-то поддерживают. Просто в людях уже сидит почти животный ужас, что их каким-то образом достанут.
Для меня война началась еще в 2014 году, потому что я человек с востока Украины. И примерно с того времени у моей мамы начались очень серьезные проблемы со здоровьем: на фоне всего этого стресса у нее стала буквально гнить нога заживо, в итоге она получила инвалидность. Я возила ее по Украине, показывала разным специалистам, но многие просто разводили руками, а цены на операции нам называли настолько космические, что я вообще не представляла, где взять такие деньги. Мы спасались аптечными лекарствами. Я даже приносила препараты из своей ветеринарной клиники — конечно, только те, про которые понимала, как они действуют. Иногда что-то срабатывало, кожа начинала понемногу восстанавливаться, иногда нет. Я все-таки честно училась и диплом не покупала. Я вообще из довольно бедной семьи, у нас был только один шанс — учиться, потому что на покупку диплома денег просто не было. И мне действительно всегда было интересно лечить, помогать, оперировать. У меня мозг так работает: мне интересно разобраться, высчитать, понять, что происходит и что можно сделать.
Спонсора для переезда мы нашли через интернет: у меня семья связана с военной сферой, были некоторые знакомства, и получилось так, что нашему будущему спонсору как раз нужна была помощь с документами для его женщины (она украинка, из Николаева, то есть тоже из региона, который очень сильно пострадал от войны). Я могла помочь им разобраться с документами, а он, в свою очередь, пригласил нас к себе в Великобританию. Мы прожили у него недолго, около двух месяцев, но так как у мамы инвалидность и очень серьезные проблемы с ногой, довольно быстро стало понятно, что с медициной здесь нам будет сложно. Мне пришлось срочно отправить ее обратно в Румынию, где мы уже до этого находились. Как ни странно, при том, что Румынию часто считают одной из беднейших стран Евросоюза, у нас там был очень хороший опыт с медициной за вполне подъемные деньги. В Украине нам называли даже более высокие цены.
Мы ответственны за тех, кого приручили, поэтому я вывезла из Украины все, что дышит: маму с инвалидностью, трех котов и собаку. На британскую визу мы подавались еще из Румынии, маме визу дали довольно быстро, а мои документы где-то потерялись, и мне пришлось подаваться повторно. Документы на животных к тому моменту уже были практически готовы, а люди, которые ждали нас в Англии, думали, что задержка именно из-за животных, и мне было очень неприятно услышать: «Да пусть она их бросит кому-нибудь и сама приезжает». В смысле «бросит»? Ребята, я их из Украины вывезла. Как я теперь их брошу? Я действительно отношусь к ним почти как к своим детям: собаку вырастила с маленького возраста, а всех трех котов буквально выкормила из бутылочки. Для меня даже вопроса не существовало, брать их с собой или нет.
В Великобританию с животными попасть довольно сложно. Нужно правильно оформить чип, прививки, анализы и остальные документы, выдержать необходимые сроки. Если все сделано правильно, в некоторых случаях можно обойтись без карантина. Я до сих пор периодически вижу в Facebook-группах вопросы: «Как перевезти любимого питомца в Британию?» Люди едут по семейным, учебным визам и не хотят оставлять животных, потому что для многих это действительно семья. Вообще животные могут быть очень важным психологическим якорем, хотя я категорически против того, чтобы человеку в тяжелой депрессии советовать: «Заведи собаку — придется гулять, и тебе станет лучше». Это может закончиться тем, что будет тяжело и человеку, и животному, потому что у человека просто не окажется сил полноценно ухаживать за питомцем. Но если животное уже есть и между ним и хозяином существует связь, ситуация может быть другой. Для кого-то мысль «А кто будет заботиться о моем маленьком друге, если со мной что-то случится?» действительно становится тем, что удерживает в этом мире.
Благодаря перевозке моей собаки я познакомилась с женщиной-волонтером из Абердина. Я попросила ее помочь нам добраться в Великобританию с животными. Первый раз мы вместе ехали из Варшавы, разговорились, и выяснилось, что я говорю по-русски, по-украински и по-английски, умею общаться с людьми, проверять документы, что-то организовывать. Она возила из Шотландии и Англии гуманитарную помощь в Украину, а обратно помогала вывозить людей, особенно тех, кто ехал с животными, и постепенно я стала ей помогать. Она могла заранее купить билеты за собранные пожертвования, чтобы точно были места и для людей, и для животных, а потом человек просто переставал отвечать на звонки и даже не предупреждал, что никуда не поедет. Она мне говорила: «Я звоню — трубку не берут. Давай теперь ты со своего номера попробуешь». И я звонила, объясняла, организовывала, проверяла документы. Так мы несколько раз ездили туда и обратно, примерно раз в три-четыре месяца: из Великобритании везли гуманитарную помощь до Варшавы, а обратно помогали людям добираться сюда.
До этого, когда первые полгода войны я находилась в Румынии, я тоже сама пыталась помогать. Мы бежали именно через Румынию, потому что мы с востока Украины, нам не было смысла двигаться через Польшу. Я просто внаглую писала в румынские чаты и группы: «Я еду в Украину. Если хотите помочь людям вещами, давайте вещи. Если хотите передать деньги и не доверяете мне, я пришлю вам все чеки и отчеты», и люди откликались. Я возила сумки с помощью, ругалась на таможне, потому что меня иногда не хотели пропускать: официально зарегистрированным волонтером я не была. Я просто делала это по порыву сердца, потому что хотела хоть чем-то помочь. После разрушения дамбы и затопления территорий на юге Украины это стало особенно тяжело. Я нашла людей в Николаеве, которые тоже занимались помощью, в том числе привозили воду: там люди месяцами оставались без нормального водоснабжения и других коммуникаций.
Сейчас я живу в Шотландии. Когда спонсор попросил меня уехать, та самая женщина-волонтер узнала об этом и помогла мне добраться до Эдинбурга (я была с животными, поэтому самой организовать все было довольно сложно). В Шотландию я приехала 27 ноября 2022 года, а уже 19 декабря получила документы и разрешение на работу и практически сразу устроилась работать в тот же отель, куда меня поселили. Можно сказать, что животные меня в какой-то степени спасли. Украинских беженцев тогда размещали, среди прочего, на специальных кораблях (такие были в Эдинбурге и, насколько я помню, в Глазго), но с животными туда не селили, поэтому нас разместили в отеле. Я потом слышала очень много историй про эти корабли. Людей было много, комнаты маленькие, иногда по три человека жили буквально друг у друга на голове, обстановка была очень напряженная, случались ссоры, драки. А у меня благодаря животным была отдельная комната в хорошем отеле и в хорошем районе.
Мне вообще очень хотелось обычной жизни: ходить на работу, платить налоги, нормально себя вести, никому не мешать. Было важно как можно быстрее перестать чувствовать себя человеком, который полностью зависит от чужой помощи. Когда я немного встала на ноги, решила снять жилье самостоятельно. Я рассуждала так: «Зачем мне занимать место в отеле, если оно может быть нужнее другому человеку? Если я уже могу сама справляться, значит, нужно освобождать комнату». Так я сняла квартиру вместе с двумя ребятами-строителями. Мы жили втроем, потом один из них встретил девушку и съехал, второй уехал в Лондон, и я осталась одна. Финансово тянуть одновременно квартиру и всех животных я уже не могла, поэтому снова попросилась в программу временного размещения. Через какое-то время меня опять поселили в отель, и уже оттуда я начала искать нынешнюю квартиру самостоятельно. Мне сказали примерно так: «Ты нормально говоришь по-английски, значит, можешь сама искать объявления, разбираться с сайтами и подаваться на жилье». Я действительно все делала сама: находила ссылки, заполняла заявки, отправляла документы. Английский у меня тогда был примерно на уровне B1 — средний. Конечно, я понимала далеко не все слова, но ничего, включала переводчик и разбиралась. К тому времени разговорный английский у меня уже довольно сильно улучшился благодаря работе. Сначала я работала в отеле, занималась уборкой номеров, потом еще работала в баре. А когда ты постоянно находишься среди людей и все время с кем-то разговариваешь, язык постепенно приходит сам.
История с бостонским браком началась уже здесь, когда я переехала в маленький городок недалеко от Глазго (название города я бы не хотела указывать). Однажды в украинском чате написала девушка, которая жила очень далеко, а учебу нашла как раз в нашем городе. Ездить туда и обратно было, во-первых, очень дорого, а во-вторых, сложно: поезда периодически бастовали, на автобусе дорога занимала в два раза больше времени, поэтому она искала место, где могла бы иногда ночевать в те дни, когда приезжала на учебу. Мы с ней списались, я показала по фото и видео комнату, что все чисто, нормально, с ремонтом, и она стала у меня останавливаться. С этого, собственно, все и началось. Потом она смогла оформить Student Finance — кредит на оплату обучения и повседневные расходы. Это, конечно, огромная помощь, потому что во время учебы можно работать лишь ограниченное количество часов, около двадцати в неделю. А как на эти деньги одновременно оплачивать квартиру, еду и все остальное? Поэтому мне вообще очень нравится, насколько здесь государство старается помогать людям. Для меня это и есть признак страны первого мира — когда гуманность существует не на словах, а в каких-то вполне конкретных вещах, и мне самой хотелось отвечать тем же: работать, волонтерить, помогать другим.
У этой девушки, кстати, рассеянный склероз. Она уже знала о своем диагнозе, а я о своем тогда еще не знала. В декабре 2024 года у меня случился первый приступ. Это были жуткие ощущения, особенно потому, что я одна в чужой стране и сначала вообще не понимала, что со мной происходит. Я сама из медицины и поначалу была уверена, что это что-то другое, и, кажется, даже убеждала врачей, что у меня просто инсульт. Окончательно диагноз «рассеянный склероз» мне поставили только в июне 2025 года. Очень помогло то, что здесь, рядом с домом, я познакомилась с замечательной шотландской семьей. Мы подружились, и когда мне стало плохо, они без всяких вопросов помогли с животными, забрали к себе кота и собаку. К тому времени у меня уже остался один кот: двое других еще в Эдинбурге нашли семьи. Они так понравились людям, что их попросили оставить.
После диагноза я стала гораздо больше интересоваться неврологией. Сейчас думаю, что, возможно, не буду возвращаться именно в ветеринарию, а пойду дальше учиться в сторону биохимии. В Эдинбурге есть исследовательский центр Revive MC Support, связанный с Джоан Роулинг: ее мама болела рассеянным склерозом, и центр был создан в память о ней. Изначально там много занимались именно рассеянным склерозом, потом область исследований расширилась и на другие неврологические заболевания. Мне это безумно интересно, потому что у меня самой постоянно появляются какие-то теории о том, почему болезнь начинается и как развивается.
У меня сейчас ребенку четыре месяца. Первый месяц его жизни мы, можно сказать, читали кардиологию как сказку на ночь: я сидела с медицинской литературой и читала ему вслух. Потом читала свою химию, материалы про рассеянный склероз, всякие медицинские термины. Я и беременная училась, и беременная работала, так что он вообще должен был сразу родиться с какой-нибудь бумажкой об образовании. Училась я, правда, не в этом исследовательском центре: я пошла в колледж на небольшую профессиональную программу, связанную с помощью и уходом за взрослыми, а после того, как мне окончательно поставили диагноз, меня направили еще и в специализированный центр помощи людям с рассеянным склерозом недалеко от Глазго. От меня туда добираться около сорока минут. Сначала я сама приезжала туда как пациент, общалась с людьми, знакомилась, а потом стала там волонтером.
Есть разные варианты течения рассеянного склероза. У меня заболевание протекает волнообразно: иногда состояние ухудшается, потом может снова стабилизироваться. А есть люди, у которых болезнь постепенно прогрессирует, и физические возможности становятся все более ограниченными,— вот таким людям я как раз стараюсь помогать. Иногда нужно помочь дома, что-то убрать, иногда просто посидеть и поговорить, чтобы у человека оставалась социализация. Потому что очень легко закрыться в мысли: «Я больной, кривой, хромой, я никому не нужен». Нет. Нет и еще раз нет. Жизнь все равно остается самым важным. Можно выйти погулять, помочь человеку пересесть в инвалидное кресло, пройтись вместе куда-нибудь, поговорить — иногда это кажется мелочью, а для человека на самом деле значит очень много.
Но вернемся к бостонскому браку. После первой девушки прошло примерно полгода, и снова в украинском чате написала женщина: она ушла из абьюзивных отношений, жить ей было негде, и она спрашивала, какие фирмы предлагают работу с проживанием. Я читаю и думаю: «Боже мой, бедная моя девочка, ну куда ты?» Потому что работа с проживанием очень часто превращается просто в галеры: тобой могут помыкать, недоплатить деньги, ты полностью зависишь от работодателя. И я ей написала: «Здравствуйте, я уже помогала одной девушке в похожей ситуации. Если хотите, приезжайте». В итоге она какое-то время жила у меня, и, мне кажется, это ей действительно очень помогло. Были моменты, когда она плакала и благодарила меня, хотя мне, если честно, благодарность совершенно не нужна. Я делала это просто потому, что могла помочь, мне было важно, чтобы она не поехала на какую-то такую работу с жильем, где неизвестно в какие условия попадет, а получила возможность немного прийти в себя. Пока она жила у меня, она пошла учиться, в том числе подтянула английский, стала заводить знакомства, вошла в англоязычную среду. Потому что в изучении языка самая большая проблема часто даже не словарный запас: ты можешь знать правильные академические слова, но если тебе не с кем разговаривать, все это бесполезно, люди зажимаются, начинают путаться даже в самых простых разговорных конструкциях.
Недавно она приезжала ко мне в гости. Сейчас у нее уже все хорошо, она живет в другом городе, нашла квартиру — в общем, смогла выбраться из той тяжелой ситуации. Когда она собиралась обратно, сказала, что ей нужно пораньше выйти, чтобы успеть на поезд, и один мой знакомый ответил: «Да не переживай! Если что, останешься у Кати или мы найдем тебе у кого переночевать, здесь много украинцев». И она тогда сказала: «А когда я просила о помощи год назад, Катя была единственным человеком, который откликнулся. Больше никто». И вот это я, если честно, не очень понимаю. У многих есть хотя бы гостиная, диван. Человеку иногда нужно совсем немного: поспать, умыться. Еду он, скорее всего, купит себе сам, а если совсем нет денег — ну, тарелку супа человеку всегда можно найти. Конечно, может оказаться и так, что человек приезжает после тяжелой истории и первый месяц или два вообще ничего не может, просто лежит, не работает, не способен ничего решать. Я к этому тоже была морально готова. Понимала, что какое-то время это будет моей ответственностью и я буду помогать настолько, насколько смогу. Я все-таки тоже не Бог.
Таких историй у меня было несколько. В Украине, если правильно помню, четыре, а здесь, в Британии, две. Сейчас я скорее общаюсь с женщинами, которым уже есть где жить, но сама идея для меня осталась очень важной: женщина для женщины может быть домом и убежищем, а не вечной конкуренткой, с которой надо воевать из-за, прости господи, десяти сантиметров мужской колбаски.
В свободное время, не поверите, я вяжу крючком. Представьте: сидит тетя вся в татуировках, курит по полторы пачки в день, матерится — и вяжет крючком. И котиков спасает. Внешность все-таки очень обманчива.
Когда мой ребенок лежал в госпитале, я могла сидеть рядом с ним по двенадцать, иногда по семнадцать часов. Меня уже буквально выгоняли: «Пожалуйста, иди домой, тебе нужно поспать». А я отвечала: «Нет, это мой ребенок. Как вы себе представляете — я его родила, оставила здесь и пошла отдыхать и восстанавливаться?» Ну, значит, так получилось. Собираемся и действуем дальше. Жизнь все время меняет темп, приходится немного импровизировать. Наверное, мне в той ситуации было чуть легче, чем некоторым другим мамам, потому что я все-таки человек с медицинским образованием и понимала, почему ребенок находится в больнице, что у него за аномалия, что именно делают врачи. А рядом были женщины, которым было просто страшно и больно за своих детей, и я с ними разговаривала, успокаивала. Говорила: «Хорошая моя, мы с тобой в одной лодке. Хочешь — рассказывай, что с твоим ребенком. Не хочешь — не рассказывай. Давай ты просто поплачешь, а я тебя обниму. Ты не одна. Я тоже здесь, у меня ребенок в этом же госпитале». Вот так я и там умудрилась завести друзей.
Сейчас я подала документы на обучение и хочу получить здесь еще одно образование: когда мой ребенок болел, я своими глазами увидела, насколько NHS не хватает сотрудников именно в детских отделениях. До этого я получила квалификацию, связанную с помощью взрослым, а теперь хочу учиться дальше и работать с детьми. Вообще материнство мне очень нравится. Найдите мне хорошего мужчину — я ему еще четверых рожу, я согласна. При этом я бы не хотела, чтобы со стороны казалось, будто я какая-то особенная женщина, которая с ребенком успевает абсолютно все. Я действительно и во время беременности училась и работала, сейчас продолжаю заниматься своими делами, но очень многое зависит от самого ребенка, от его темперамента. Мне в этом смысле повезло. Дети все разные, и сравнивать себя с другой матерью по принципу «Вот она успевает, а я нет» вообще неправильно.
Через тот же пост про бостонский брак я познакомилась еще с одной женщиной. У нее была тяжелая послеродовая депрессия, маленький ребенок и муж-абьюзер. Я иногда просто брала своего малыша и ехала к ней — помочь немного по дому, посидеть рядом, обнять, сказать: «Ты не одна, мое солнышко. Да, такой ужас бывает, но ты не одна». Потому что эмиграция сама по себе для мозга как маленькая смерть, у тебя в один момент рушатся привычные опоры: страна, окружение, понятные правила жизни, люди, к которым можно обратиться. Все, на чем ты раньше стоял, исчезает. И если в эмиграции люди совсем перестанут помогать друг другу, тогда нам здесь вообще очень тяжело будет выживать.
А Британия в этом смысле произвела на меня огромное впечатление. Мне очень нравится, насколько здесь развита социальная сфера, насколько много существует реальной помощи людям. Именно поэтому я и планирую здесь оставаться. Конечно, не все идеально, но для человека, который бежал от войны, очень многое воспринимается особенно остро. Здесь действительно работают законы, связанные с защитой животных, существуют социальные службы, система помощи людям с инвалидностью, семьям, детям. После опыта, через который мы прошли, сама идея, что человеческая жизнь имеет ценность и что государство обязано ее защищать, для меня очень важна.
Я считаю, что нужно делать добрые дела, какими бы маленькими они ни казались. То, чем я занимаюсь,— помочь женщине, пустить ее пожить у себя, отвезти гуманитарную помощь, поддержать кого-то в тяжелый момент — это капля в море. Но именно из таких капель и собирается вера в людей, потому что большого зла вокруг и без нас хватает: война, бомбы, разрушенные города. И мне важно самой не потерять этот внутренний свет и продолжать делать то, что могу. Хочется верить, что вся эта темнота все-таки когда-нибудь закончится.
Я стараюсь относиться к жизни достаточно легко. Вернее, не к самой жизни — она как раз очень ценная,— а к обстоятельствам: иногда многое лучше воспринимать с юмором, иначе можно просто не выдержать. Я ведь вообще ехала в Англию, а потом в какой-то момент звоню маме в Румынию и говорю: «Мама, твой ребенок перепутал страну. Я в Шотландии. Ехали-ехали в Англию — приехали в Шотландию». Так все и получилось: я случайно доехала до Эдинбурга, потом осталась здесь, работала, училась, родила ребенка, уже зная о рассеянном склерозе. Так же совершенно случайно написала пост о том, что хотела бы попробовать бостонский брак и помочь другой женщине, и благодаря этому познакомилась с замечательными людьми.
Изначально я рожала ребенка для себя и была морально готова справляться одна, а потом в моей жизни появился хороший молодой человек. Он сам со мной познакомился, я сразу честно сказала: «Я одна, но у меня маленький ребенок». И ничего страшного не произошло. Поэтому, наверное, мой главный принцип сейчас — не бояться жизни. Не бояться одиночества, не бояться того, что все пошло не по плану.
