Британия — одна из немногих стран, которую сформировали потоки иммигрантов, и сейчас каждый третий лондонец родился за пределами Англии. Что чувствует человек, живущий между языками, культурами и странами? Почему иммигрант в британской литературе не всегда чужак? Как постколониальное прошлое Британии до сих пор влияет на сюжеты современных книг? О том, как опыт эмиграции отражается в произведениях разных писателей, от Салмана Рушди и Кадзуо Исигуро до Зэди Смит и Моники Али, в интервью «Акценту UK» рассказал Денис Безносов, поэт, прозаик, литературный критик.
— Когда и в произведениях каких авторов появился образ эмигранта? Каким он был?
— Важно определиться, что мы понимаем под эмиграцией и, соответственно, образом эмигранта. Потому что изначальный мотив блуждания странника восходит к античности — он есть, разумеется, и в «Одиссее», и в «Энеиде», и в целом мотив архетипический. Чуть ли не все древние тексты — о странствиях в той или иной степени инаких людей. Заведомые чужаки бродят по незнакомым пространствам, оказываются где-то, пересекают границы миров, реальных и мифологических.
Если двигаться дальше, то, например, у Шекспира в «Венецианском купце» мотив инакости и фигура эмигранта выходят на передний план. Даниэль Дефо в «Робинзоне Крузо» тоже в определенном смысле пишет об эмиграции — неудивительно, что южноафриканский писатель Джон Максвелл Кутзее именно это произведение переосмыслил в романе «Мистер Фо» (1986), размышляя о современных корнях эмиграции и проблеме идентичности в контексте постколониального мира. Тема миграции присутствует у Джонатана Свифта, у Тобайаса Смоллетта, у романтиков на рубеже XVIII–XIX веков, в романтико-реалистических романах XIX века. Так или иначе, этот мотив встречается практически везде и является одним из базовых в мировой литературе разных эпох.
Однако если копнуть глубже, мы увидим, что долгое время эмиграция в литературе (которую мы привыкли воспринимать как классическую) была преимущественно эмиграцией европейца — представителя колонизирующей культуры, оказывающегося на чужой, экзотической территории. Он отправляется в иное пространство, исследует его, решает свои проблемы. За исключением квазипублицистики вроде «Гражданина мира» Оливера Голдсмита или «Персидских писем» Шарля Луи де Монтескье, где намеренно сконструирован взгляд со стороны.
Современная же эмиграция, добровольная либо вынужденная, появляется в литературе примерно в XIX веке. Например, у Чарльза Диккенса в «Истории Дэвида Копперфилда» мелькает тема эмиграции в Австралию. В «Мартине Чезлвите» через взгляд эмигранта сатирически показана Америка, вполне современная. В «Больших надеждах» есть персонаж, который из-за трагических обстоятельств не может вернуться домой.
У Генри Джеймса в «Портрете леди» появляется фигура культурного мигранта — человека, застрявшего между странами и идентичностями, то есть Джеймс рассуждает не только о перемещении-инакости, но и о проблеме идентичности. У Робинзона Крузо или Гулливера такой проблемы нет: они просто по определенным сюжетным причинам оказываются на чужих территориях. Рефлексия об идентичности занимает важное место у Джозефа Конрада — английского писателя польского происхождения, жившего между мирами и, более того, писавшего на чужом языке (родной язык у Конрада был польский, английский — второй).
В XX веке, на фоне катастроф и постепенного распада колониальной системы, возникает обратное движение — иммиграция в Европу, перемещение из бывших колоний в бывшие метрополии. Речь идет о культурах, столетиями существовавших внутри колониального мироощущения, что, конечно, отразилось и на языке, и на сплетении религий и мифологий.
Важно оговориться: мы хорошо ориентируемся в европейской и русской литературной традиции до ХХ века, но почти ничего не знаем об африканской литературе, о Латинской Америке или Азии этого периода, за редкими исключениями вроде японской или китайской словесности, и то вызывающими интерес в основном у специалистов. Эти литературы начинают активно входить в западный (в первую очередь англоязычный) канон именно через опыт миграции и поиск идентичности.
— Изменился ли образ эмигранта в мировой литературе со временем?
— Главная психокультурная особенность, неизбежно присущая образу эмигранта,— травма. В литературных странствиях XVII–XIX веков персонажами управляло любопытство, стремление исследовать мир. Эмиграция XX века, как правило, вынужденный опыт.
В первой половине XX века эмигрант в литературе — человек, вынужденный покинуть дом из-за какой-то катастрофы: войны, геноцида, голода, разрухи. Соответственно, в нем поселяется травма непрерывного бегства от разрушения, которое произошло не по его вине. Во второй половине XX века на передний план выходит другая травма — постколониальная. Она не всегда напрямую связана с конкретной катастрофой. Человек может переезжать в новое место из соображений экономической необходимости, из-за отсутствия перспектив и невозможности в полной мере реализоваться в профессии. Человек переезжает осознанно, но его опыт тоже травматичен. О проблеме добровольности-вынужденности переезда много рассуждений в книгах ямайско-британской писательницы Зэди Смит и британского прозаика индийского происхождения Салмана Рушди.
Так или иначе, образ эмигранта в XX–XXI веков связан с ощущением постоянно саднящей травмы, с которой человек живет, осваивая другой язык, думая и чувствуя по-другому в рамках другой культуры, учась в определенной степени иначе мыслить.
— Какие стереотипы об эмигрантах чаще всего встречаются в литературе?
— Литература, как правило, стремится бороться со стереотипами. То есть в литературе стереотипы не столько воспроизводятся, сколько проблематизируются. Например, в романе Зэди Смит «Белые зубы» есть персонаж из Бангладеш, которого в Великобритании постоянно принимают за индийца. Он вынужден объяснять, что Бангладеш — отдельное государство, с другой религией (в Индии преимущественно индуизм, а персонаж — мусульманин) и культурой. Для него сопротивление стереотипности принципиально, а для европейского восприятия различия часто стерты. То же самое касается Африки — континента, на котором располагается пятьдесят четыре страны с разными культурами и мифологиями: в европейском сознании Африка часто ошибочно воспринимается как единое монокультурное пространство.
В новейшей англоязычной литературе столкновение со стереотипами, конечно, проявляется повсюду. У Рушди эта тема одна из ключевых. Скажем, в печально известных «Сатанинских стихах» показаны два образа эмиграции: вынужденный мигрант и человек, вроде как добровольно строящий карьеру,— но оба на протяжении всего повествования вынуждены сталкиваться со стереотипами в свой адрес.
Важно также учесть, что так называемая постколониальная литература выполняет другую важную функцию — знакомить, рассказывать то, чего в западном мире более-менее широкая публика не знает. Например, об апартеиде или гражданских войнах в Африке, о которых западный читатель осведомлен слабо или как раз-таки стереотипно. Скажем, о гражданской войне на Шри-Ланке, длившейся почти тридцать лет, и о травме, кошмаре, порожденном ею, мы узнаем от англоязычных ланкийцев Анука Арудпрагасама и Шехана Карунатилаки. Также Чимаманда Нгози Адичи, Мааза Менгисте, Джон Максвелл Кутзее, Иван Владиславич — все эти авторы работают со стереотипами, пытаясь в противовес им дорассказать историю своих стран, показать, что Африка, Индостан или Карибы не монокультурные пространства, а сложные, неоднородные территории.
— Как опыт эмиграции представлен в британской литературе?
— Британская литература устроена достаточно прихотливо, во многом из-за колониального прошлого. Британия владела половиной мира, поэтому трудно определить границы собственно британской литературы. Затруднение видно даже на примере самой что ни есть британской Букеровской премии: сначала она была ориентирована только на британских авторов, затем на авторов Содружества, а позже распространилась на всю англоязычную литературу.
Если говорить узко о британцах, то есть о людях, родившихся и живущих в Британии, то тема миграции занимает немаловажное место и в их книгах. Джонатан Коу ее касается, например, в постбрекситовской «Срединной Англии» или в едко-сатирическом «Номере 11». Даже в популярной британской культуре мигрант, чужак, другой — важная фигура. Тот же медвежонок Паддингтон — иммигрант из Перу. В «Гарри Поттере» тема инакости проявляется через образы полукровок, что очевидно имеет тоже непосредственное отношение к ксенофобии.
Салман Рушди почти целиком сосредоточен на проблеме двойной идентичности. С одной стороны — идентичность англоязычного выходца из Индии и Пакистана, с другой — Кашмир, пространство, которое само по себе расположено между двух культур: пакистанской и индийской.
Карибский опыт отражен в текстах Зэди Смит и Марлона Джеймса, связанных с травмой поколения «Уиндраш» (поколение первых иммигрантов из стран Карибского бассейна, прибывших в Великобританию на корабле Empire Windrush в 1948 году привез в Великобританию, что положило начало целой эпохе.— Прим. ред.). В их романах совершенно четко прослеживается тема поиска идентичности. Их герои как будто существуют сразу в двух пространствах — в англо-британском и ямайском, которое, кстати говоря, тоже англоязычное, но совершенно другое с точки зрения мифологии и культуры. Та же логика работает и в поэзии, например, ямайско-британского поэта Роджера Робинсона.
В афробританской литературе — например, у британо-нигерийского писателя Бена Окри — магический реализм строится на сочетании нигерийской мифологии и современного фэнтези, и таким образом показана уникальная оптика эмигранта. Кстати, уже упомянутый Джеймс работает с похожим материалом в своих последних магико-реалистичных фэнтези.
Опыт эмиграции в современной британской литературе и культуре — один из центральных. Не случайно в шорт-листе Букеровской премии почти каждый год появляются романы об эмиграции, идентичности и постколониальном опыте.
— Чем британский взгляд на эмиграцию отличается от российского, европейского или американского?
— Взгляд, конечно, во многом обусловлен историческими особенностями. Если мы посмотрим, например, на американскую эмиграцию, то США — пространство, куда эмигранты приехали и договорились, как жить. Я упрощаю, но в целом примерно так. Это место, куда приехали эмигранты, вытеснили и колонизировали все, что было до них, определили для коренного населения территории (резервации) и начали строить собственное общество. Теперь это полноценная, многослойная культура, но онтологически Америка — пространство договоренности. Европа же — территория с изначально сложившейся идентичностью (вернее, множеством идентичностей). Внутрь идентичности подсаживается мигрантская культура, и возникает сложная смесь.
У Британии даже на фоне континентальной Европы история несколько иная. Это, по сути, единственная страна, где эмиграция не исключение, а наследие прошлого. Если из большинства стран люди бегут куда-то, а приезжая в Европу, понимают, что они пока чужаки и должны интегрироваться, то Британия — мир более-менее привычной эмиграции для выходцев из Индии, Азии, Африки. Произошла масштабная интеграция, в том числе культурная. Что заметно не только по литературе, но и в более обыденных вещах, например в кухне. Мы понимаем, что есть индийская кухня, есть британская, а есть британско-индийская кухня (вроде американского текс-мекса) — блюда, которые пользуются популярностью у англичан, в Индии готовятся иначе.
Возможно, прозвучит парадоксально, но создается впечатление, что британская литература ощущает некоторую историческую укорененность миграции в Британии. Иммигранты в британской литературе не такие чужаки, как, например, во французской или немецкой. Что не отменяет реальных политических и социальных проблем, но именно поэтому, среди прочего, на мой взгляд, современная британская литература столь богата и обширна.
— Какие авторы в Британии наиболее глубоко раскрывают тему эмиграции?
— Авторов много. Назову нескольких, по географическому принципу. Если говорим об Индостане — Индии, Пакистане, Шри-Ланке,— то это в первую очередь уже упомянутые Рушди и Анук Арудпрагасам. Еще Арундати Рой — она мало пишет, но это чрезвычайно мощные книги: романы «Бог мелочей» и «Министерство наивысшего счастья».
Из британских пакистанцев стоит упомянуть Мухаммеда Ханифа и его постмодернистский роман-мокьюментари «Дело о взрывающихся манго».
Если говорить о Японии (вернее, об авторах, генеалогически с ней связанных), то нельзя не назвать Кадзуо Исигуро, одного из крупнейших современных прозаиков. Его ранние романы — «Там, где в дымке холмы» и «Художник зыбкого мира» — насыщены размышлениями об идентичности, исторической травме выходца из Японии.
Еще один важный автор — британский писатель Санджив Сахота, который постоянно пишет о жизни современной индийской эмиграции в Британии. Самый его показательный текст — роман «Фарфоровая комната».
Наверное, один из сильнейших голосов британо-бангладешского происхождения — Моника Али. Ее дебютный роман «Брик-Лейн» (2003) входит в университетские программы Великобритании по литературе об эмиграции.
И конечно, пакистано-британская писательница Камила Шамси. Ее роман «Домашний огонь» посвящен проблеме изгнания и, что особенно важно, проблеме добровольности и недобровольности эмиграции. Ее семья бежала из Индии во время раздела Британской Индии (Partition), болезненного исторического периода, приведшего к массовой миграции населения (на фоне этих событий переехало более 18 млн человек).
Али, Сахота, Шамси, по сути, дети раздела. Они не пережили его, конечно, напрямую, но стараются рефлексировать и художественно осмыслять прошлое своих семей. В связи с этим еще хочется назвать индо-пакистано-британскую поэтессу Монизу Алви, родившуюся в Британии,— она написала целую поэму «Раздел», в которой как раз пытается осмыслить влияние исторической травмы на наше нынешнее настоящее.
— Как меняются темы и мотивы в произведениях эмигрантов-писателей, живущих в Британии?
— Прежде всего, появляются актуальные темы, которые начинают пересекаться и синтезироваться. Например, ключевая сейчас тема гендера и положения женщины в современном обществе. Есть общая проблема идентичности в эмигрантской литературе, а есть проблема женской идентичности и существования женщины внутри архаичного патриархального пространства.
Во-вторых, многие авторы родились в Британии или уехали из своих стран в детстве. Они одновременно британцы и дети эмиграции. Называть их мигрантами неправильно, но и говорить о них как о дистиллированных британцах в третьем поколении тоже невозможно. Это уже не проблема идентичности как таковой, но проблема восприятия себя как британца. В современной литературе много размышлений не только о заимствованной идентичности родителей, но и о собственной, уже сформированной: насколько я пакистанец, если родился здесь?
В-третьих, важный момент — мифология. Вместе с миграцией в литературу приходят чужие мифологические системы. Когда мы говорим о магическом реализме, мы обычно вспоминаем Латинскую Америку — Борхеса, Маркеса, Кортасара, Карпентьера. Но есть и другой магический реализм, возникший в результате синтеза мифологических традиций на почве как раз англоязычной, в основном британской (в широком смысле), литературы.
В англоязычную литературу мифологии пришли из Индии, Африки, Азии. «Дети полуночи» Рушди, «Голодная дорога» Окри, «Черный леопард, рыжий волк» Джеймса — книги, где мифология другого мира вплетается в традиции западноевропейского романа.
После латиноамериканского магического реализма подобная синтетическая, постмодернистская тенденция наиболее сильна как раз в англоязычной литературе. В том числе таким образом британская литература как будто заново открывает для себя мифологии других культур.
— Почему тема поиска дома и идентичности так важна в литературе об эмиграции?
— Потому что для эмигранта пространство дома трансформировано, а трансформация всегда травмоопасна. Как когда живое существо извлекают из среды, в которой оно сформировалось, и помещают в другую, ему чуждую. Дом — это ведь не только стены, но и язык. Переход из языка в язык означает формирование других ментальных связей, иное восприятие мира. Меняются культура, праздники, традиции, все перемешивается и порождает гибридные формы. Возникает необходимость рефлексии о том, что такое дом и где именно он остался: в вещах, местах, воспоминаниях, рассказах мамы или бабушки. Вспомним «Дар» Набокова, где ощущение нащупывания дома в мельчайших предметах, вещах, сюжетах рассредоточено по всему роману.
Есть у современного ямайско-британского поэта Роджера Робинсона такое стихотворение — «Карманный рай», где герой вспоминает, как его ямайская бабушка советовала ему носить прошлое, идентичность (белый песок, зеленые холмы, свежую рыбу) в кармане, в носовом платке, и каждый день перед сном, когда никто не смотрит, разглядывать «карманный рай» под лампой, но никому ни в коем случае не показывать. «Так они не смогут ничего отобрать, говаривала она»,— пишет Робинсон. То есть важно не утратить идентичность. Когда мы переходим на другой язык, культуру, нам по-прежнему хочется ощущать отголоски нащупанного дома. Нам необходимо, чтобы дети знали язык, культуру, сохраняли связь с прошлым.
Из культурного смешения — привезенного «карманного рая» и приобретенной на новом месте реальности — рождается, пожалуй, самое интересное в современной культуре.
— Эмиграция — это трагедия, вызов или возможность?
— В литературе эмиграция почти всегда ощущается как трагедия и проблема. Вызовы и возможности скорее язык бизнес-риторики. Даже люди, переезжающие за лучшей жизнью, делают это не от хороших обстоятельств. Если в конце XIX — начале XX века герои книг ехали попытать счастье или исследовать мир, то в новейшей литературе, например в «Сатанинских стихах» Рушди, появляется дихотомия трагедии-вызова. Один герой уезжает вынужденно, другой — за возможностями. Оказавшись в Британии, один сразу сталкивается с насилием (его избивают полицейские), и это путь эмигранта-мученика, другой — с перспективами (но тоже не без трагичных обстоятельств).
Если тридцать-сорок лет назад литература говорила почти исключительно о травме (катастрофа, побег, паника), то сегодня все чаще появляется тема созидания, интеграции, поиска возможностей. Принятие себя и своей идентичности становится ключевым вне зависимости от политического контекста.
— Какие социальные и культурные реалии Британии сильнее всего влияют на образ эмигранта в книгах?
— Одна из главных проблем — в априорном неравенстве: человек понимает, что одни позиции для него закрыты, а другие, возможно, доступны, но те, что закрыты, скорее всего, закрытыми и останутся. У детей мигрантов своя оптика: они наследуют опыт эмиграции и одновременно сталкиваются с ограничениями общества. Они изначально вынуждены ощущать себя чужаками. Эта тема чрезвычайно сильно влияет на образ эмигранта в литературе.
Вторая важная тема — унизительный бюрократический процесс. Эмиграция неизбежно связана с унижением. Я вспоминаю встречу с канадским режиссером армянского происхождения Атомом Эгояном. Ему задали вопрос, почему в его фильмах так много сцен на паспортном контроле. Он ответил, что это детская травма: родители часами объяснялись с пограничниками, показывали бумаги, а он стоял рядом и смотрел. Унизительные бюрократические процессы, особенно характерные для Европы, в литературе об эмиграции занимают заметное место.
Еще один момент — ощущение предопределенности трагедий. В «Белых зубах» герой Зэди Смит оказывается втянутым в экстремистскую среду, потому что не может культурно встроиться в современное британское общество. Он вынужден что-то обществу противопоставить. Соответственно, мотив чужака в таких ситуациях обостряется.
Отдельная тема — стремление прошлых поколений сохранить старую добрую Европу. Мотив проходит через всю британскую литературу, от классиков до Олдингтона и Коу. Попытка любой ценой, вопреки всякой логике, бесконечно пытаться удержать прошлое (Make Britain Great Again), даже когда оно чудовищно устарело. В контексте литературы о мигрантах герои зачастую как раз обитают в обществе, вцепившемся в прошлое. И конечно, где имеется постколониальность, там неизбежно присутствует и постимперскость.
— В чем своеобразие эмигрантского голоса в литературе сегодня?
— Искусство мигрантов — это всегда рассказ о культурах, с которыми читатель или зритель знаком разве что в общих чертах. Во всяком случае знаком преимущественно поверхностно. В то же время это пространство рефлексии о взаимопроникновении культур. Миграция создает возможность для такой синтетической оптики в искусстве, поскольку мы имеем дело с голосами, существующими именно в пространстве между культурами. В современном мире, где благодаря интернету ощущение принадлежности к конкретному физическому месту на карте размывается, именно пограничные, межъязыковые, межкультурные рефлексии выступают на первый план, затрагивают наиболее болезненные темы, а значит, вызывают особый интерес.
