Семья, гендер и социальные роли — еще недавно эти темы казались отвлеченными. Сегодня это уже не теория, а нерв современной политики, культуры и даже международных отношений. В Великобритании, как и в других европейских странах, вокруг этих понятий идут оживленные дискуссии, от реформ семейного законодательства до споров о границах идентичности, языке, воспитании детей и роли государства в демографической политике. Меняются не только формулировки и местоимения — меняется сама социальная реальность. Люди живут дольше, позже вступают в брак, иначе строят карьеру, иначе понимают партнерство, родительство и личные границы. Старые модели больше не являются безальтернативными, а новые вызывают тревогу. В беседе с политологом, преподавателем Екатериной Шульман «Акцента UK» постарался разобраться, что именно происходит с гендерными моделями, почему вокруг них столько напряжения и как обществу сохранить устойчивость в эпоху быстрых перемен.
— Как вы считаете, новые модели гендерного поведения — это больше свобода выбора или источник социального конфликта?
— Основное изменение, которое произошло за последние тридцать — пятьдесят лет,— это смена модели выживания для части населения Земли. В течение последних десятилетий для значительного числа людей, прежде всего городских жителей, многодетная семья перестала быть основным инструментом выживания и социального существования. Стало возможно прожить в обществе, не образуя традиционную семью. Когда обязательность семьи как монополии на выживание начала рассыпаться — а полностью она еще не рассыпалась,— мы вдруг обнаружили, что раньше эта монополия действительно существовала. В традиционном обществе и во многом даже уже в индустриальном, постаграрном мире человек мог существовать, только либо создавая собственную семью, либо становясь частью чужой. В аграрном обществе человек вне семьи физически не выживал. По мере урбанизации жизнь делала семью менее обязательной. В индустриальном обществе семейственность оставалась монополией на социальное существование: имущество, статус, профессия передавались внутри семьи. Даже создание новой семьи происходило через посредничество старой (знакомство и сватовство благодаря семейным связям). Сегодня в городах человек может жить один, работать без протекции родственников, не наследовать профессию родителей и не зависеть от клана. Монополия семьи на выживание подверглась эрозии. Она не исчезла полностью, социальный капитал по-прежнему часто распространяется через семьи, но ее обязательность снизилась.
Этические нормы следуют за социально-экономическими изменениями. Если воспользоваться марксистским языком, надстройка постепенно догоняет базис. Поэтому уменьшается маргинализация незамужних и неженатых людей. Что осталось от прежней семейственности? Во-первых, социальный капитал все еще передается через семьи, поэтому принадлежать к семье, обладающей ресурсами и связями, по-прежнему выгоднее, чем не принадлежать. Во-вторых, даже в современном городском обществе одному растить ребенка трудно. Это возможно — миллионы людей проходят через такой опыт,— но это тяжело и затратно, и люди снова оказываются зависимыми от семейных структур, которые им стеснительны и дискомфортны. Частый ответ на эту дилемму — отказ от рождения детей. Отсюда и трансформация гендерных ролей. Соблюдение традиционной модели больше не является условием физического выживания. За выход за ее пределы уже не наказывают повсеместно, как раньше. Когда давление ослабло, оказалось, что люди гораздо разнообразнее, чем предполагала традиционная модель социальности. Это разнообразие — одновременно и свобода, и источник конфликта. Свобода — потому что человек может выбирать. Конфликт — потому что исчезновение жестких сценариев перекладывает всю ответственность за выбор на самого человека.
— Русскоязычные люди, переезжая в западные страны, часто сталкиваются с новым пониманием гендера и социальных ролей. Почему эти различия так заметны и что они говорят о развитии самих обществ?
— Я бы сказала, что различия не всегда так велики, как кажется. Большинство российских эмигрантов приезжают из крупных городов — Москвы, Санкт-Петербурга, Екатеринбурга, Новосибирска, Томска, Челябинска, Воронежа. При всем региональном своеобразии, нравы больших городов Восточной и Центральной Европы не отличаются радикально от нравов Лондона, Амстердама или Берлина. Более того, иногда эмигранты обнаруживают на Западе большую степень клановости и семейственности, чем ожидали. В странах Южной Европы родственные связи, передача имущества и социального статуса из поколения в поколение по-прежнему чрезвычайно значимы. Эмигранты редко сразу сталкиваются с глубинными слоями местного общества, поэтому поначалу могут считать, что попали в пространство индивидуализма, меритократии или полной атомизации. Поэтому позже их нередко удивляет не западная продвинутость, а западный консерватизм — устойчивость структур, которые в постсоветском пространстве были разрушены историческими катаклизмами и сознательными усилиями советской власти.
— В англоязычном обществе слово «woman» одновременно означает биологическую, социальную и политическую категорию. Как изменилось само понимание женщины за последние десятилетия — и почему вокруг этого столько споров?
— Ключевых изменений два: массовый выход женщин на рынок труда и распространение контрацепции. Женщины получили собственный доход и возможность самостоятельно распоряжаться своей репродуктивностью. Это длящаяся революция, последствия которой общество до сих пор осмысляет. Женщина больше не обязана обеспечивать свое существование через выполнение исключительно традиционных женских ролей — быть сексуальной партнершей и матерью детей конкретного мужчины, который будет ее за это кормить. Можно работать, не выходить замуж, можно заводить детей вне традиционной семейной системы, рожать позже или не рожать вовсе. При этом сознание часто более инерционно, чем поведение: люди уже живут в новой реальности, но продолжают формулировать свои ценности в прежних категориях. Отсюда и напряжение: меняется практика, но язык и символы от нее отстают.
— Многие эмигранты отмечают, что на Западе иначе устроены отношения между мужчинами и женщинами, здесь больше разговоров о границах, равенстве, согласии. Это действительно новая модель отношений или просто другая форма привычных социальных правил?
— Я упомянула в начале нашего разговора, что, когда давление традиционного образа жизни, за выход за границы которого когда-то карали буквально смертью, немного ослабло, выяснились интересные вещи. Если посмотреть на глобальные исследования сексуальности, например на данные Института Кинси, который десятилетиями изучает эти вопросы (The Kinsey Institute for Research in Sex, Gender, and Reproduction), мы увидим парадоксальные тенденции. Вам наверняка попадались заголовки «Молодежь перестала заниматься сексом» или «Зумеры не хотят отношений». Число половых контактов в развитых странах снижается, как и потребление эротического контента. Молодые люди позже начинают половую жизнь и в меньшей степени считают ее ядром своей идентичности. На вопрос «Кто я?» ответы типа «Я мачо», «Я любимец женщин», «Я верная жена», «Я роковая любовница» или «Я неудачник, меня девушки не любят» перестают быть центральными для самоопределения. Сексуальное поведение больше не является стержнем самоописания.
Отсюда возникает осторожное предположение: возможно, сексуальность человека как биологического вида была несколько преувеличена. Если общество не настаивает, не подгоняет, не требует подтверждать статус через сексуальную активность, люди находят множество других занятий, которые оказываются для них более интересными. Мы видим, что то, что раньше считалось пределом мечты,— секс без обязательств — для новых поколений часто уступает место желанию иметь теплые дружеские отношения без сексуальной составляющей.
Если посмотреть на глобальную демографическую динамику, на снижение рождаемости практически во всех урбанизированных обществах, независимо от религиозных различий, возникает еще больше вопросов. Приходят контрацептивы — падает рождаемость. Люди переезжают в города — падает рождаемость. И инициатива в этом во многом принадлежит женщинам, потому что, как только у них появляется возможность не рожать, они активно ею пользуются. Это кросс-культурный процесс, он не ограничивается «белыми», «богатыми» или «христианами».
При этом если общество перестает подталкивать мужчин к демонстративному подтверждению своей мужественности — «не переимел всех доступных баб, не женился, не родил сына — не мужик»,— мужчины тоже охотно откладывают брак и отцовство. Однако складывается впечатление, что для многих мужчин дети остаются важной формой самореализации. Если посмотреть на тех, кто громче всего говорит о демографической катастрофе, то это чаще мужчины. Продолжение рода сохраняет для них важное символическое значение. И возникает странное подозрение: а не перепутали ли мы роли? Может быть, это женщинам секс важен как подтверждение их привлекательности и социального признания, а мужчинам важны дети — как подтверждение их валидности и устойчивости в мире, где традиционные роли добытчика и защитника размываются? Еще раз подчеркну: это не утверждение, а осторожное размышление. Но исследования заставляют задуматься. Массовое сознание веками считало, что мужчинам нужен только секс, желательно без отношений, а дети для них обуза. А вот женщина якобы терпит секс ради... Далее следует длинный список, от удержания партнера до счастья материнства и материальной выгоды. Таковы были стереотипы эпохи модерна. Занятно, что в Античность, Средневековье и Ренессанс считали ровно наоборот: у мужчины есть интеллект и духовные стремления, он может обуздывать свои страсти и способен к любви небесной, а женщина — существо греховное, она развратна, лукава, ей нельзя верить, за ней нужен глаз да глаз. Начиная с эпохи Просвещения распространяется противоположный стереотип — о сексуально неразборчивом мужчине, полигамном по природе, и возвышенной женщине, которой нужен не секс, а красивые слова и отношения. Из этого перечня стереотипов можно сделать только один вывод: никакой специальной природы, диктующей поведение, у человека нет. Он таков, каким его формируют социальные условия, а условия эти меняются, и человек меняет их сам.
Происходит и еще одна важная вещь: брак и создание семьи начинают, как бы социально поляризоваться, расходиться к полюсам. Складывается впечатление, что устойчивый брак становится характерным либо для самых обеспеченных, либо для самых бедных слоев общества. Средний класс, который долгое время был опорой традиционной семейной модели, переживает эрозию. Люди среднего достатка не обладают ни рентой и капиталом, как богатые, ни системой пособий, как бедные. У них нестабильная занятость, кредиты, ипотека. В таких условиях союз двух людей часто означает не сложение ресурсов, а умножение рисков. Внизу социальной пирамиды семья может быть способом выживания: объединяются пособия, делятся расходы. Традиционная модель там оказывается рациональной: мужчина приносит в семью свой доход, женщина — свои пособия и выплаты, а также держит дом и обеспечивает питание, которое дешевле, чем кафе и доставка. Вверху, у обеспеченных, есть материальные и социальные ресурсы для маневра. Они могут позволить себе декрет без потери статуса и гибкий график, нанять няню и домработницу. «Штраф за материнство» — снижение дохода женщины после рождения ребенка — заметно меньше у тех, кто рожает после тридцати пяти лет и уже накопил профессиональный капитал. Нельзя эффектно заявить: «Семья теперь только для богатых или для живущих на пособия», это будет, разумеется, неоправданное преувеличение. Но социальная поляризация в семейном строительстве становится заметна.
При этом освобождение от ригидного традиционализма, возможность выбирать формат своей жизни — огромное достижение. Однако свобода приносит и ответственность. Раньше существовали понятные общеизвестные сценарии: выйти замуж до определенного возраста, выбрать партнера своего круга. Это снимало с индивидуума часть тревоги выбора. Сегодня нет рельсов, нет конвейера, обеспеченного семьей и социумом. Человек сам выбирает свою поведенческую модель — и сам несет ответственность за последствия. Свободные отношения, одиночество, отказ от брака — это уже не навязанная извне судьба, а личное решение. И если потом возникает ощущение несчастья, в этом сложнее обвинить традицию или родителей. Плюрализм расширяет пространство выбора и одновременно увеличивает тревогу. Неудивительно, что, по опросам, молодые люди часто чувствуют себя растерянными. Интересно, что в развитых странах средняя продолжительность брака растет. Люди вступают в брак реже, но если вступают, то относятся к этому серьезнее. Развод стал дорогим и сложным, поэтому решение о браке принимается более взвешенно.
— В медиапространстве популярны термины вроде «тарелочницы», «альфа-мужчины», разговоры о сильных и слабых позициях в отношениях. Почему подобные идеи продолжают набирать популярность и отражают ли они реальные социальные процессы?
— Публичность — и благословение, и проклятие нашего времени. Все стало прозрачным. То, что раньше происходило за закрытыми дверями, теперь обсуждается публично. Кажется, что вокруг стало больше дичи, но на самом деле она существовала всегда. Просто раньше вы не знали, что творится у соседей. Социальные сети сделали частное публичным. Выяснилось, что человечество чрезвычайно разнообразно в своих пристрастиях. Один стандарт красоты и один шаблон счастья не подходят всем. Люди хотят разного, и это стало видно. Период слома моделей всегда тревожен. Уходящие социальные формы часто ведут себя особенно громко перед тем, как исчезнуть. Так и с традиционной маскулинностью. Ее кризис порождает многочисленные инструкции: как не стать жертвой женских манипуляций, как вернуть статус, как быть настоящим мужчиной. Люди действительно чувствуют, что социальная почва под ногами неустойчива. Это чувство конвертируется в политическое поведение — в поддержку тех, кто обещает вернуть старое доброе время. История знает подобные периоды. Конец XIX — начало XX века были временем стремительного технического прогресса и одновременно ностальгии по Средневековью, рыцарству, готике. Пока загорались электрические лампы и начинали работать телеграф и радио, культура обращалась к прошлому. Когда мир быстро меняется, возникает соблазн ретроутопии — желание повернуть время вспять. Но традиционные роли растворяются не потому, что кто-то нехороший их нарочно отменил, а потому, что изменилась экономическая и социальная структура общества. Попытки составить инструкции, как правильно быть мужчиной или как правильно быть женщиной,— это реакция на неопределенность. Людям хочется четких правил, но мир стал сложнее, и прежние шаблоны уже не могут полностью его описать.
— Во многих развитых странах, включая Великобританию, рождаемость снижается. Почему даже стабильная экономика и социальные гарантии больше не мотивируют людей заводить детей?
— Мы уже упоминали снижение рождаемости. Это действительно тревожит правительства самых разных стран — в значительной степени потому, что демографическая грамотность многих политиков оставляет желать лучшего. Им кажется, будто существует некий способ заставить людей рожать чаще. Такого способа не существует. Точнее, он существует, но применяется только крайне специфическими режимами вроде «Талибана»: нужно разрушить города и перестать учить девочек грамоте. Тогда рождаемость действительно повышается. Других способов — что называется, по-хорошему — нет. Франция, например, страна с одним из самых высоких в мире уровней расходов на поддержку семьи в процентах от ВВП. Ей удалось на время замедлить снижение рождаемости и поддерживать более высокий показатель фертильности среди мигрантов. Но радикального перелома добиться не удалось и им. Поэтому попытки государственной машины влезть в женскую репродуктивную сферу и оттуда «извлечь результат» не приведут ни к чему, кроме создания новых возможностей казнокрадства и роста социального напряжения. Беспокоиться надо не о мифическом росте рождаемости — его не будет,— а о другом. Общество стареет. Люди живут дольше. Значит, нужно создавать условия, чтобы они могли дольше оставаться экономически активными. Это звучит несколько бесчеловечно, но реальность такова: экономике нужны не младенцы, а работники. Работники берутся из числа своих граждан, которые уже родились и выросли, либо привлекаются извне. Следовательно, необходимо бороться с ранней мужской смертностью, с инвалидизацией, развивать здравоохранение, продвигать здоровый образ жизни. Рынок труда должен быть разнообразным, чтобы на нем могли быть заняты люди, которые раньше считались непригодными по физическим параметрам. Придется продлевать активную трудовую жизнь — и откладывать момент, когда человек полностью выпадает из нее. Разговоры о том, что можно полностью закрыться от миграции или, наоборот, открыть границы и жить во всеобщей гармонии, одинаково утопичны. Обществам придется выстраивать разумную миграционную политику. Если у вас пожилое население, которому требуется обслуживание, то обслуживающий персонал вы будете привлекать. Вопрос в том, как сделать это так, чтобы не разрушить социальное равновесие. Это сложная, но решаемая задача. При этом идея тотального контроля над женской репродуктивной функцией периодически возвращается в политическую повестку. Фиксация на овуляции и матке как инструменте государственной политики меня, мягко говоря, тревожит. Политика, основанная на страхе,— плохая политика. А страх демографического исчезновения, вымирания нередко становится поводом для решений одновременно бесчеловечных и неэффективных.
— Насколько решения о рождении детей сегодня зависят от экономики, а насколько — от культурных ценностей и образа жизни? Может ли государственная политика реально повлиять на эти процессы?
— Если хотите увидеть, как выглядит радикальный социальный эксперимент в этой сфере, посмотрите на Российскую Федерацию. Там уже предпринимаются попытки стимулировать рождаемость через премии школьницам за беременность, ограничения абортов, агрессивную пропаганду «традиционной семьи» и давление на сексуальные меньшинства. При этом Россия не является образцом ни демографических успехов, ни устойчивых семейных ценностей. По числу разводов на сто тысяч населения страна занимает одно из первых мест в мире. Браков заключается много, но значительная их часть — семь из десяти — распадается в течение первых пяти — семи лет. Государственная политика способна влиять на условия: доступность жилья, инфраструктуру ухода за детьми, гибкость занятости,— но она не способна радикально изменить культурные установки и образ жизни. Решение о рождении ребенка сегодня не только экономическое. Оно обусловлено также соображениями о качестве жизни, о балансе между работой и личным временем, о степени автономии. В обществах, где индивидуальный выбор высоко ценится, люди чаще откладывают родительство или отказываются от него вовсе.
— Инцел-движение стало заметным международным явлением. Почему часть молодых мужчин в разных странах чувствуют себя исключенными из социальных и романтических отношений? Какие факторы влияют на радикализацию молодых мужчин?
— Социальные сети создают эффект лупы: маргинальные идеи становятся заметнее, радикалы кричат громче и их лучше слышно, но самих их немного. Нужно учитывать эффект публичности. Мы пока не имеем репрезентативных данных о масштабах этого явления. Но есть и объективные изменения. Современный рынок труда меньше нуждается в качествах, которые традиционно считались мужскими,— физической силе, агрессивности, склонности к риску. Одновременно сохраняются ожидания, что мужчина должен обеспечивать семью, иметь жилье, быть успешным. Когда социальные ожидания не совпадают с реальными возможностями, возникает фрустрация. В условиях неопределенности эта фрустрация легко радикализируется. Мы находимся на сломе норм. Новая модель еще не устоялась, старая уже не работает. Отсюда взаимная обида и раздражение. Хотелось бы надеяться, что со временем общество придет к более товарищеской модели отношений, где люди будут относиться друг к другу как к равным субъектам, а не как к носителям набора обязательств «ты должен» и «ты обязана». Но пока мужчины и женщины часто сидят напротив друг друга с ощущением взаимной обиды, потому что правила игры еще не переписаны до конца.
— Тема возраста сегодня тоже стала болезненной: разговоры о снижающейся ценности женщин после тридцати пяти лет, страхи неуспеха, культ молодости. Это реальный тренд или эффект информационного шума?
— За последние двадцать пять — тридцать лет значительно увеличилась средняя продолжительность жизни и, что особенно важно, продолжительность активной жизни. Одновременно существенно расширилось понятие детства — об этом говорят демографы. Из-за этого, кстати, многие термины изменили свое значение. Например, термин «педофилия», который когда-то означал влечение к объекту без признаков половой зрелости, теперь применяется к сексуальным контактам с лицами моложе восемнадцати лет. Люди стали гораздо позже стареть. У людей 1950-х годов рождения появилась своеобразная премия в виде примерно пятнадцати дополнительных лет жизни. И ни общество, ни они сами до конца не понимают, что делать с этим временем. В советской системе возраст после выхода на пенсию на языке Пенсионного фонда назывался «возрастом дожития». Предполагалось, что женщины после пятидесяти пяти и мужчины после шестидесяти довольно быстро умрут. И действительно, так и происходило, особенно в отношении мужчин. Сейчас это полностью изменилось. Молодежи меньше, детей меньше, но они остаются детьми дольше. Как заметил один доброжелательный комментатор, чтобы тридцатилетних можно было называть девушками, пятнадцатилетние должны считаться детьми. В каком-то смысле мы все нынче девочки и мальчики как минимум до тридцати, молодые люди — до пятидесяти, взрослые — после пятидесяти. А после семидесяти пяти начинается разговор о том, что кто-то уже староват, чтобы руководить театром или править миром. Но сам человек этого часто не замечает: он бодр, у него впереди еще как минимум десять лет жизни, из них пять — восемь лет жизни активной.
Физически люди живут в изменившейся реальности, но ментально не всегда успевают ее осознать. С одной стороны, продолжают повторять: «После тридцати пяти замуж не выйдешь». С другой — в ряде стран и социальных групп до тридцати лет вообще не принято задумываться о браке: сначала нужно учиться, работать, путешествовать, искать себя. В тридцать лет только начинают задаваться вопросом об устойчивых отношениях. Жизнь с родителями в тридцать нынче считается поводом задуматься, но не трагедией. Если бы на нас посмотрел человек из 1950–1960-х годов, мы все показались бы ему подростками: одеваемся как подростки, ведем себя как подростки, ездим на самокатиках, носим майки с рисунками, смотрим мультфильмы. Мужчины не носят шляпы, женщины тоже бродят простоволосые. Все выглядят моложе своих лет. Многие переживали внутренний шок, сравнивая свои нынешние фотографии с фотографиями родителей или бабушек и дедушек в том же возрасте. Оказывается, если людей не бить, не морить голодом, не кормить одной картошкой и не отправлять на тяжелые физические работы, они будут выглядеть много моложе. А если еще пользоваться косметикой, достижениями пластической хирургии и инъекционной медицины, результат становится еще заметнее. Появляются новые препараты для регулирования веса — они только начинают входить в широкую практику. Через некоторое время наши возможности управлять внешностью станут еще шире, и каждый сможет выглядеть так, как захочет. И вот в момент, когда люди живут по историческим меркам почти вечность, мы продолжаем говорить о «сроке годности». При этом некоторые работодатели, застрявшие сознанием в XX веке, по-прежнему пишут в вакансиях, что им нужен кандидат с двадцатипятилетним опытом работы в возрасте тридцати лет. Это и есть главная проблема: сознание инерционно, а социальная реальность меняется быстро.
— Если бы вы могли дать один совет обществу, как сохранить социальную устойчивость в эпоху быстрых перемен, какой бы это был совет?
— Нам придется принять, что больше не существует единственной нормы. Современный человек живет уже не в деревне, где все похожи друг на друга, а в мире радикального разнообразия. Разность больше не исключение — она правило. Если мы перестанем воспринимать чужую инаковость как угрозу, которую нужно уничтожить или исправить, шансы на социальный мир возрастут. Признание того, что другой — это просто другой, а не ошибка и не враг, возможно, и есть главный навык XXI века.
