Британский путешественник и писатель Чарли Уокер в 2022 году поехал на два месяца в Сибирь как фотограф и турист, но в итоге оказался в местной тюрьме: его обвинили в рабочей деятельности в рамках турвизы и съемке закрытых обьектов. О своем нелегком и впечатляющем опыте Уокер написал книгу под названием On Thin Ice, которая вышла в июне этого года.
— Чарли, как у вас родилась идея отправиться в один из самых суровых регионов планеты, в Якутию, в середине зимы?
— В прошлом я уже бывал в довольно холодных местах, например в Центральной Азии, на Полярном Урале и в Тибете, и именно зимой. Очевидно, что для меня это был экстремальный холод. Мне приходилось нелегко, но меня искренне интриговало то, что во всех этих местах живут люди, которые из года в год справляются с такими температурами. И они не просто выживают, а прекрасно себя чувствуют, это их естественная среда обитания, они счастливы и живут так сотни лет. Поэтому я подумал, что для следующего путешествия стоит отправиться в самое холодное обитаемое место на планете — в арктическую Якутию, или Республику Саха. Мне хотелось пройти долгий пеший маршрут, посмотреть, кто там живет, как устроена жизнь местных жителей, немного изучить их традиции изнутри и увидеть ситуацию с коренными, так называемыми малочисленными, народами, живущими на крайнем северо-востоке России.
— Это была ваша первая поездка в Россию в целом?
— Не первая, уже третья. В 2009 году я проехал на машине от Улан-Батора до Лондона через Сибирь, правда, тогда я очень быстро пересек ее южную часть. Потом я бывал в районе Челябинска и ходил на байдарке по реке Урал — ее восточный берег технически считается Сибирью, но на самом деле это лишь самая западная ее граница. Так что вглубь Сибири я забрался впервые.
— Вас будто бы притягивают холодные места...
— Да, я северный европеец, плохо переношу жару.
— В Сибири вы пережили 50-градусные морозы, обморожения и сильное истощение. Хоть раз за эти шесть недель вам было страшно за свою жизнь?
— Нет, умереть я не боялся. Было действительно холодно — минимальная температура в моей палатке достигала минус 49. Но у меня были отличное снаряжение, хорошая одежда, качественный спальный мешок, надежная палатка и очень теплые перчатки. Так что хотя было холодно, неуютно и тяжело, страха за жизнь у меня не возникало.
— Сибирь знаменита своими опасными хищниками. Видели ли вы кого-то из них, например волков или медведей?
— Несколько раз я замечал следы волчьих лап в округе. И когда я каждый вечер забирался в палатку и готовил мясо или салями, я размышлял о том, что этот запах наверняка делает мое место для ночлега более привлекательным для диких животных. Опять же, это был очень фоновый и контролируемый страх; я не опасался за свою жизнь всерьез. Крупные бурые медведи в том регионе водятся, но в то время, когда я там находился, они были в состоянии анабиоза, своего затяжного зимнего сна.
Единственное, о чем я беспокоился: последние две недели моего похода я бродил по замерзшему льду моря Лаптевых и немного переживал, что там могут встретить белых медведей. Увидеть их там — большая редкость, но иногда они забредают так далеко от кромки льда. Обычно же они держатся севернее, где могут охотиться на тюленей. Как раз в ту неделю, когда я прилетел в Россию, там нашли одну белую медведицу, которая, должно быть, сильно заблудилась (не знаю, что с ней произошло) в тысяче километров к югу от побережья, то есть в самой глубине Якутии.
— Была ли минута, когда вы пожалели, что не повернули назад?
— Хороший вопрос. Я в принципе не очень умею о чем-то сожалеть, не думаю, что это продуктивно. Так что нет, не жалел. Бывали моменты, когда я думал: «Хоть бы меня здесь не было», и причины этого станут вам понятны в ходе моего рассказа... Но нет, я не жалею, что поехал в Сибирь и остался там.
— В своей книге вы описываете повседневную жизнь местных оленеводов и местных общин. Люди в России часто гордятся своей способностью выживать в таком суровом климате. Как жители этих отдаленных поселений воспринимали вас, иностранца, до того, как вмешалась политика?
— Им было очень интересно, кто я такой и почему ими интересуюсь. Конечно, якуты и те люди, которых я встречал в Сахе,— эксперты по выживанию. Традиционно они способны жить под открытым небом зимой при температурах до минус 60. Но даже они были весьма удивлены, более того, шокированы тем, что я спал на улице и ставил палатку в такие морозы, ведь сейчас большинство из них все-таки живет в домах. Местные жители были очень приветливы. На всем маршруте у меня были исключительно позитивные встречи. Люди хотели пригласить меня к себе, показать свои традиции, культуру, свои деревни. Так что в целом общение с местными жителями оставило очень теплое впечатление.
— Почувствовали ли вы на себе то, что называют сибирским гостеприимством?
— Да, абсолютно. Как только я добирался до какого-нибудь поселка, первым делом меня обязательно пытались накормить. Меня вели в местный дом культуры и говорили: «Так, подожди пять минут». После этого все расходились по домам и возвращались с кучей разных блюд: традиционная еда, русская кухня, местные деликатесы, сладости, хлеб. И мы устраивали застолье. Кое-что из еды мне безумно понравилось — например, домашний черничный йогурт с блинами или пельмени. Но некоторые блюда дались труднее: скажем, традиционную якутскую кровяную колбасу из лошадиной крови (хан) мне было сложно есть.
— Как вы справлялись с языковым барьером при общении с местными?
— Я немного говорю по-русски, достаточно для базового общения: познакомиться, поговорить о семье, рассказать, чем я занимаюсь. Я учил русский язык сначала в Центральной Азии, а затем уже в самой России, но свободным владением это назвать нельзя. К тому же я не был в России уже четыре года, а язык забывается очень быстро. Перед стартом я скачал на телефон пару приложений-переводчиков. Если попадалось незнакомое слово или кто-то хотел сказать целую фразу, приложение помогало. Не всегда идеально, порой возникала легкая путаница, но для хорошего разговора этого обычно хватало. Просто все происходило немного медленнее, вот и все.
— Вы добрались до Тикси на пределе человеческих возможностей, с тяжелыми обморожениями, и вместо медицинской помощи получили арест. Что промелькнуло у вас в голове в тот момент, когда вы открыли дверь и увидели людей в форме? Страх, изумление, разочарование?
— Страха не было. В моей жизни уже случались столкновения с российскими властями. Один раз на Урале полиция доставила меня в суд, заявив, что я по сути турист, хотя имею бизнес-визу. Конечно, это не преступление, но им было все равно. Еще один случай произошел на Кавказе, тоже ничего серьезного. В этот раз, когда полицейские впервые пришли к двери, они не сказали: «Вы арестованы», они сказали: «Пройдемте, пожалуйста, в отделение для регистрации». Я подумал: «Ладно, регистрация так регистрация, без проблем». И конечно, согласился — в России полиции не отказывают.
За день до этого меня вызывали в здание ФСБ в Тикси, и вот это меня сильно встревожило. Все-таки ФСБ — организация пугающая, куда более серьезная, чем полиция. Но они просто хотели меня допросить. Они не были дружелюбны, но сам допрос прошел довольно мягко, ничего экстремального. Так что я подумал: «Ну все, пронесло, теперь я могу просто ехать домой».
Однако когда я пришел в полицию «для регистрации», меня о ней вообще ничего не спросили — они сразу начали обвинять меня в том, что я журналист, нахожусь здесь по заданию и снова нарушил визовый режим. У меня была туристическая виза, и они заявили: «О, вы занимаетесь журналистикой по турвизе». Когда я ответил: «Я не журналист и никакой журналистикой тут не занимаюсь»,— они парировали: «Вы разговаривали с людьми. Это и есть журналистика». Звучит бредово: логично же предположить, что, когда турист приезжает в Россию, он будет разговаривать с людьми, это часть знакомства со страной.
Но еще они утверждали, будто я задавал провокационные вопросы о специальной военной операции. Я же, наоборот, очень тщательно следил за тем, чтобы не ставить людей в неловкое или трудное положение. Местные жители сами часто спрашивали меня об этом, но я вел себя предельно осторожно. Разумеется, никаких свидетелей не было. Полицейские просто твердили: «Вы это делали». Позже они фактически сфабриковали два свидетельства очевидцев, а затем заявили: «Вам нужно подписать эти бумаги и признать вину». Это было административное правонарушение, предполагающее штраф. Я отказался, потому что не сделал ничего плохого. Кроме того, я знал, что за несколько недель до этого, в самом начале СВО, был принят новый закон, по которому за дискредитацию или распространение фейков об армии можно получить до 15 лет тюрьмы. Обвинения в журналистике и разговорах на эту тему меня не на шутку испугали, так что подписывать их бумаги со словами «Да, я это делал» мне совсем не хотелось.
Когда я отказался подписывать, они сказали: «Ладно, едем в суд». И вот уже в суде, в 9 вечера, без адвоката, мне добавили еще одно обвинение — они заявили, что я фотографировал режимные военные объекты. Вот тут мне стало по-настоящему страшно, потому что это уже пахло шпионажем. В итоге меня признали виновным.
— Полиция нашла что-нибудь у вас, например фотографии?
— Они даже не попросили показать телефон или камеру. Им нужно было само обвинение, а остальное неважно. И вердикт «виновен» удивления у меня не вызвал. Мне предписали выплатить штраф, покинуть Россию и запретили въезд на пять лет. Я подумал: «Ладно, штраф (это было 5000 рублей) я заплатить готов, да и из России я в любом случае собирался уезжать». Мне сказали, что я могу депортироваться самостоятельно. На следующий день у меня был вылет в Якутск, откуда я планировал лететь первым же рейсом за границу. Они даже отвезли меня обратно на арендованную квартиру. Но когда я уже был дома, в дверь снова постучали. На этот раз они сказали: «Ой, вообще-то сегодняшнюю ночь вам придется провести в местном изоляторе, в КПЗ Тикси». Так что ночь я провел в камере.
На следующий день я сел на свой рейс, но уже в сопровождении судебного пристава. А когда мы приземлились в Якутске, там меня ждал другой пристав, человек в форме. Они очень быстро провели меня через аэропорт, посадили в минивэн и уехали. Я спросил: «Куда мы едем?» И они ответили: «Через 45 минут будем в тюрьме».
В общей сложности я пробыл в заключении четыре недели. Когда меня только заперли, мне сказали: «Вы будете здесь до тех пор, пока государство не организует ваш выезд из России». Я спросил: «Сколько это займет?» Они ответили: «Может, несколько недель, может, несколько месяцев». Так что я понятия не имел, что будет. Конечно, я каждый день надеялся, что вот сегодня меня выпустят и я поеду домой. Но все это время я ждал худшего: что кто-то у власти поймет, что у них сидит запертый британец, западный человек, признанный виновным в потенциально очень серьезных вещах, и что его можно придержать, и что он может пригодиться для «заложнической дипломатии», для обмена пленными или чего-то подобного — как это позже случилось с Эваном Гершковичем. Поэтому каждый день я жил в страхе, что меня закроют надолго и используют как политическую пешку.
— Для британского читателя задержание спецслужбами звучит как сюжет из шпионского триллера. Насколько сильным было психологическое давление во время допросов? Пытались ли вас выставить «британским шпионом»?
— Было ощущение, что этим обвинением в съемке военных объектов они и правда выставили меня шпионом. Они забрали мой телефон и заставили дать им пароль разблокировки, так что я очень переживал из-за того, что они будут там копаться. Когда ты находишься в российском спецприемнике, к тебе относятся как к человеку второго сорта, ты априори виновен. Иногда охранники подходили к двери камеры и говорили мне через окошко: «Ты шпион». Это было довольно жутко. Физически надо мной никогда не издевались, меня никто не бил, еды хватало, то есть в физическом плане было все нормально. А вот психологически пройти через это было невероятно тяжело. Хотя я прекрасно отдаю себе отчет в том, что многие тысячи или даже миллионы россиян проходили через куда более страшные испытания, и я не теряю из виду этот контекст.
— Вы провели месяц в центре временного содержания иностранных граждан в Якутске. Наша аудитория прекрасно понимает, что такое провинциальная российская тюрьма. Как выглядел ваш быт там? Что было сложнее перенести — условия жизни, например еду или же санитарные условия, или полную изоляцию и неопределенность?
— Первые две недели я делил камеру еще с двумя мужчинами. В целом условия были нормальными. Те двое, казалось, спали круглые сутки. Я же просыпался очень рано, потому что на окнах не было ничего, что задерживало бы свет, а в конце апреля в Якутске рассветает уже очень рано. Узнать время я никак не мог, оставалось только следить за движением солнца по небу. Завтрак обычно был, кажется, в семь часов, чаще всего каша или гречка. Сразу после завтрака — проверка: утренний осмотр, когда они приходят, обыскивают камеру, переворачивают все вверх дном в поисках оружия или наркотиков.
Затем тянулось долгое и тихое утро, делать было абсолютно нечего. Через несколько дней друг передал мне книги на английском языке, так что я мог читать, и это очень спасало. Еще у меня был кубик Рубика, я крутил его, этим и убивал время. Обед был около часу дня, потом опять тихо и делать было нечего. Вечерняя проверка проходила после ужина, а в районе 10 часов вечера выключали свет — отбой (Чарли до сих пор помнит эти русские слова — прим. ред.). И все это рутинно повторялось снова и снова, изо дня в день.
Три раза в неделю (кажется, это стандарт для многих таких центров), по понедельникам, средам и пятницам, мне разрешали на несколько минут воспользоваться телефоном. Я звонил домой и узнавал у семьи, как продвигаются дела. Честно признаться, повседневная жизнь была ужасно монотонной и выматывающей.
— Как отреагировала ваша семья? Я понимаю, что они очень переживали, но как они справлялись со всем этим?
— Моя девушка Кэти (сейчас уже моя жена) и мой дядя рулили ситуацией как могли, хотя им было невероятно тяжело. Мы решили ничего не говорить моей маме и остальным родственникам, так как для нее это был бы колоссальный стресс, тем более что в то время умирала моя бабушка — она скончалась как раз во время моей последней недели в тюрьме.
— Ваша экспедиция совпала с началом полномасштабного вторжения России в Украину. Вы находились в тысячах километров от линии фронта, в Якутии — регионе, который позже сильнее всего пострадал от мобилизации. Заметили ли вы, как за эти недели менялись настроения местных жителей? Обсуждали ли они с вами происходящие события?
— Да, все изменилось. Я заметил, как в самом начале «спецоперации» среди людей, которых я встречал, стало постепенно расти чувство дискомфорта или паранойи. Поначалу этого почти не было. Многие, конечно, были шокированы, но, думаю, большинство считало, что все закончится очень быстро. Позже люди стали менее уверенными, и им стало не по себе от разговоров с западным человеком, иностранцем. Со мной начали вести себя настороженно.
Еще одна вещь, которую я заметил: в приватных беседах люди высказывали абсолютно полярные мнения. Кто-то, конечно, был сторонником Путина, но многие говорили: «Я с этим не согласен, и мне сейчас стыдно, что я русский». Я слышал всевозможные точки зрения, но не было ни одного человека, который сказал бы хоть что-то негативное о «спецоперации» в присутствии кого-то третьего.
— Как вам кажется сегодня: ваш арест был просто паранойей со стороны местного пограничного патруля в закрытом порту или же это стало прямым следствием того, что вы оказались гражданином «недружественного государства» в самый разгар конфликта?
— Я не могу ответить на этот вопрос со 100-процентной уверенностью, ведь я не умею читать мысли тех, кто меня арестовывал. Но я убежден лишь в том, что если бы война не началась, то меня бы никогда не арестовали. Или, возможно, меня бы задержали и выписали копеечный штраф за административное нарушение из-за визы. В России это обычное дело, если ты забираешься в глухие места. Однако я абсолютно уверен, что они не стали бы меня закрывать в спецприемнике и настаивать на государственной депортации. Я также убежден, что они не считали меня шпионом взаправду. Думаю, для них я был обузой и в своем роде неудобством: «Почему этот западный человек до сих пор в России? Что он забыл в этой глуши, в Якутии? Нам это не нравится, мы не хотим его здесь видеть. Мы теперь воюем с Западом». Думаю, сработала именно такая ментальность. Если бы они всерьез думали, что я шпион, ситуация была бы в разы суровее.
— Ваша книга называется «По тонкому льду». Остался ли этот лед для вас отсылкой к сибирским рекам, или же это метафора отношений между Россией и Западом, на самом стыке которых вы очутились?
— У названия двойной смысл. С одной стороны, я буквально шел по льду, и чем дольше длился сезон, тем тоньше он становился. Перед поездкой я как раз переживал, что мне не хватит скорости и река (зимник) начнет вскрываться до того, как я дойду до финиша. Но у этого выражения есть и идиоматическое значение: в английском языке «кататься по тонкому льду» (skating on thin ice) означает находиться в крайне опасной, шаткой ситуации, когда ты вот-вот провалишься. И чем дольше я оставался в России, чем сильнее разрастался конфликт в Украине, тем более тонким становился лед под моими ногами в метафорическом смысле.
— Русскоязычная община в Великобритании невероятно разнообразна, но многие ее представители глубоко переживают разрыв культурных и человеческих связей между Россией и Европой. Какой главный вывод о современной России и ее людях вы сделали для себя после того, как вас депортировали?
— Это довольно сложный вопрос. Мне грустно наблюдать текущую ситуацию и направление, в котором движется современная Россия. Конечно, в глубине души я храню надежду на ее будущее, но боюсь, что пройдет немало лет, прежде чем мы увидим по-настоящему позитивные изменения. Я люблю Россию, люблю Сибирь, люблю русских людей. У меня было много потрясающих, прекрасных моментов в России, и я надеюсь, что однажды смогу вернуться туда в полной безопасности. Не знаю, через сколько лет это случится, но я уверен, что за свою жизнь я еще вернусь в Россию.
Мое личное убеждение заключается в том, что Россия до сих пор не осмыслила свою сложную историю. Последний век российской истории был невероятно тяжелым и жестоким, и мне кажется, что после распада СССР люди просто оставили все это позади и пошли дальше. Никто особо не задумывался, почему это произошло, какие уроки из истории нужно извлечь и как вообще выглядит здоровая политика в России.
— Вы побывали в cамых разных местах планеты, включая арктическую тундру и Сахару. Можно ли сказать, что поездка в Сибирь оказалась сложнее всех остальных?
— С точки зрения климата, это определенно была самая экстремальная среда, через которую я когда-либо проходил. Минус 50 градусов — это очень сурово, к тому же Сибирь — одно из самых глухих мест, где я бывал. Но в конечном счете не природа, не погода и не холод стали главным испытанием в этом путешествии. Самым сложным было сохранить психологическое здоровье и рассудок в течение тех тяжелых недель, что я провел под замком, не зная, выпустят ли меня вообще и когда это произойдет.
— Если бы завтра вам гарантировали абсолютную безопасность и сняли все обвинения, вернулись ли бы вы когда-нибудь в Сибирь, чтобы завершить свой маршрут?
— Да, если бы я точно знал, что это безопасно, то, конечно, я бы с огромным удовольствием вернулся.
