Мир берет взаймы слишком много: почему следующий кризис может прийти с рынка долга

Фото: 123rf.com
Фото: 123rf.com

Андрей Мовчан, основатель группы компаний по управлению частным капиталом Movchan's Group, разбирает в своей колонке для «Акцента UK», как дорогая нефть, бум искусственного интеллекта и рекордные заимствования складываются в одну цепочку рисков. Нефть торгуется на уровне 93–100 долларов за баррель, и многие комментаторы предупреждают, что такая цена ударит по мировой экономике. В последние дни к ним начали прислушиваться и рынки. Наш колумнист считает, что тревога направлена не туда, куда стоило бы. Дорогая нефть сама по себе не обрушит экономику, но она запускает цепочку последствий: инфляцию, высокие ставки, увеличивающуюся зависимость роста от искусственного интеллекта и дорожающий долг. Больше всего напряжения накопилось именно на рынке долга. И для британского читателя в этой цепочке есть неприятная деталь: на каждом ее звене Великобритания оказывается среди проигравших.

Почему 110 долларов за баррель — это не шок

До начала войны с Ираном, в марте 2026 года, баррель нефти стоил 60–70 долларов. Затем цена ушла в коридор 90–100 долларов, к концу лета попыталась вернуться назад, но после второй фазы обострения рынок перестал верить в скорое урегулирование. Сейчас цена держится на уровне 93–100 долларов. Этот уровень мне кажется неустойчивым, и аргументов здесь несколько.

Во-первых, нынешняя цена в большой степени держится на ожиданиях. Рынок закладывает в нее новый виток напряженности на Ближнем Востоке, который недвусмысленно обещали лидеры Израиля и США. Но верить таким обещаниям сложно: политики выполняют далеко не все, особенно если это обещания предвыборные.

Во-вторых, нефть сейчас никак не учитывает риск рецессии, хотя рынок долга его уже оценивает. При рецессии потребление углеводородов сокращается, и цена должна идти вниз. Долго такое расхождение между нефтью и остальными рынками сохраняться не может.

В-третьих, войны заканчиваются, и перекрытия проливов рано или поздно тоже. Когда трафик через Ормузский пролив восстановится, исчезнет и главная причина нынешней премии.

Наконец, рынок вообще вещь хаотическая. Сегодня он закладывает в цену одно, завтра другое, и за одну зиму настроения могут развернуться полностью.

Чтобы понять, куда цена может вернуться, полезно посмотреть на нее в постоянных долларах, например 1992 года. До начала 2000-х баррель стоил около 20 долларов, затем спрос Китая и других развивающихся стран поднял цену до 60–70 долларов. Американская сланцевая добыча, способная быстро наращивать и сокращать объемы, остановила этот рост, а к 2015 году цена опустилась до коридора 30–40 долларов и с тех пор остается в нем. Сегодняшние 110 долларов — это около 40 долларов 1992 года, верхняя граница того же коридора.

Мировой рынок нефти в целом не изменился. Изменилось другое: насколько по-разному одна и та же нефть стоит в разных частях мира.

Почему Brent стал европейским налогом

Brent — эталон для Европы, включая Великобританию. Американская WTI отражает рынок, который почти полностью обеспечивает себя сам. В 2025 году разница между ними составляла около 4 долларов, сейчас — 12–15. По сути, теперь существует два нефтяных рынка. Европа зависит от импорта, в том числе из стран Персидского залива, а через Ормузский пролив проходит около 40% довоенного объема нефти. Поэтому каждый баррель обходится европейской экономике на 12–15 долларов дороже, чем американской. США в этой ситуации выигрывают.

С газом разрыв еще больше. Катар практически прекратил поставки СПГ через пролив, и европейские цены оторвались от американского индекса Henry Hub. Это еще одно преимущество американской экономики над европейской.

Сильнее всего дорожает то, без чего нельзя обойтись. Бензин вырос на 46%, дизель — на 67%, потому что промышленность не может быстро сократить потребление. Мазут для отопления подорожал на 91%. Этот рынок вообще не адаптируется к цене: дома, офисы, больницы и заводы зимой приходится отапливать при любой цене. Для стран, которые платят по Brent и европейским ценам на газ, это означает зиму с заметно более дорогой энергией.

От дорогой энергии к дорогим деньгам

Энергия заложена почти во все. Даже в буханке хлеба есть заметная доля дизеля, сколько бы ни стоила пшеница. Поэтому дорогие энергоносители становятся инфляцией, а инфляция — ставками. Доходность десятилетних облигаций США повторяет динамику нефти и держится около 5%. ФРС ответила на рост инфляционных ожиданий повышением ставки, и я склонен считать это ошибкой: дорогой кредит добавляется к дорогой энергии. В Европе в этом году тоже заметно растут ставки по государственному долгу.

Получился парадокс. Если рынок ждет сильного роста, ставки не должны быть такими высокими. Если ждет рецессии, нефть не должна быть такой дорогой. Возможно, это сочетание отражает ожидание нового витка конфликта на Ближнем Востоке. Но остается вопрос: почему при дорогой энергии и дорогих деньгах американская экономика все еще растет?

Рост на одном моторе

Ответ — искусственный интеллект. S&P 500 растет, а равновзвешенный S&P 500 и индекс малых и средних компаний Russell 2000 с начала осени снижаются. Совокупный результат компаний Russell 2000 за год — убыток 14 млрд долларов, тогда как одна Nvidia заработала 193 млрд долларов. Intel потеряла около 30% стоимости, IBM — около 25%. С начала года все акции «великолепной семерки», кроме Apple, потеряли в стоимости. Если бы не поддержка со стороны ИИ, можно было бы говорить о суровой депрессии на рынках.

На ИИ приходится 47% роста мирового рынка и 67% роста продаж полупроводников. Капитальные вложения в отрасль в 2026 году приближаются к 1 трлн долларов, из них около 725 млрд долларов инвестируют гиперскейлеры. Доля ИИ в мировой торговле уже достигла 11% и растет экспоненциально.

Этот мотор работает в замкнутой цепочке. Конечные потребители и производители ИИ — Китай, США и Индия, еще семь крупных экономик поставляют им компоненты. Из европейских стран в цепочке есть только Нидерланды. Великобритании в ней нет ни в роли потребителя, ни в роли поставщика.

Почему британский капитал работает на чужой рост

Европейский, в том числе британский, капитал в ИИ-гонке участвует, но через инвестиции за рубеж — в США, Китай и Индию. Частные инвесторы получают свою долю бума, а ВВП их собственных стран от этого не растет. Результат виден в цифрах. С начала пандемии реальный ВВП Великобритании вырос на 6%, Германии — на 1,9%, США — на 16%. По прогнозу на 2026 год, США вырастут на 2,3%, Великобритания и Германия — примерно вдвое меньше. Почти вся разница создана высокими технологиями и ИИ.

У этого разрыва две группы причин. Естественные причины — себестоимость в Европе растет быстрее, чем в США, и кризис в заливе только усилил этот разрыв. Рукотворные — избыточное регулирование, высокие налоги и политика, построенная вокруг контроля, а не роста. В Великобритании основной разговор идет о том, как взять больше налогов с предпринимателей. Поэтому предприниматели предпочитают инвестировать за рубеж или уезжать. А Америка тем временем развивает пузырь ИИ, который прибавляет ей ВВП и рабочие места и меняет энергетический баланс и рынок недвижимости.

Но у американского роста тоже есть цена, и платят ее не только американцы.

ИИ-бум обходится дорого

Инвестиции в ИИ финансируются в основном заимствованиями, а не акционерным капиталом. Госдолг США и Китая растет быстрее, чем у других стран. Растущий спрос на заемные деньги, вызванный, с одной стороны, дефицитами бюджетом развитых стран и Китая, с другой — ИИ-гонкой, подогревает инфляцию, увеличивает ставки. Денег на рынке ограниченное количество, поэтому менее перспективные заемщики платят все дороже. Особенно это заметно в смежных с ИИ отраслях: энергетике, недвижимости, коммунальном секторе.

Для стран с хроническим бюджетным дефицитом (а это прежде всего европейские страны) это означает, что финансировать дефицит становится все дороже. Сам дефицит растет — растет и стоимость долга, в том числе потому, что заметная часть мировых денег уходит в ИИ. Одновременно увеличиваются социальные расходы. А доля налогов в ВВП во многих развитых странах уже так высока, что поднимать ее дальше почти невозможно: это резко подавляет экономику. Для британского бюджета, который пытается закрывать дефицит налогами, это особенно чувствительный вывод.

Рынок облигаций уже несколько лет приносит слабые результаты. Высокодоходный фонд HYG с 2020 года дал около 3,5% годовых против 6–7% в предыдущее десятилетие при гораздо более низкой инфляции. В этом году доходность большинства долговых индексов близка к нулю. На обслуживание госдолга США уходит больше 3% ВВП, хотя десять лет назад главным аргументом в пользу безопасности американского долга была именно его дешевизна. Мы наблюдаем конец долгового цикла, и в ближайшие пять-десять лет рынок долга ждут серьезные изменения.

Зоны уязвимости

Так цепочка замыкается. Дорогая энергия разгоняет инфляцию, инфляция поднимает ставки, рост держится только на ИИ, а ИИ финансируется долгом, который дорожает. Достаточно одного сбоя: мошенничества крупной ИИ-компании, серьезных утечек данных, волны запретов (которые, в частности, обещают демократы в США, уверенно выигравшие промежуточные выборы). Тогда последний источник роста развитых экономик остановится, и рецессия на фоне дорогих заимствований и бюджетных дефицитов может перерасти в полноценный кризис. Великобритания в таком сценарии оказывается в двойном проигрыше: она почти не получала выгоды от ИИ-бума, но разделит последствия его остановки.

К этому добавляется политический риск. В Европе заметен сдвиг политического спектра, и радикализация может пойти жестко. Уже звучит термин «мексиканизация» применительно к политической жизни. Хотелось бы надеяться, что европейские политические системы устойчивее, но этот риск нельзя сбрасывать со счетов. Еще один долгосрочный риск — системы социального обеспечения, накопившие большие обязательства на фоне старения населения и практически неразрешимой проблемы с пособиями в развитых странах.

Прогноз и выводы

В ближайшей перспективе многое зависит от Ормузского пролива. Но рост базовых ставок я считаю неустойчивым, максимум до второго-третьего квартала 2027 года. Затем страх рецессии с большой вероятностью заставит центральные банки остановиться, если не направить ставки вниз. Доходность безрискового долга, вероятно, близка к локальному пику, хотя рискованные облигации еще могут подешеветь. Возврата инфляции к постковидным уровням я не опасаюсь, но какое-то время нам придется жить с повышенной инфляцией и дорогим сырьем.

Для страны, которая построила свое могущество на морской торговле, первый вывод из этого года звучит почти как напоминание: проливы, как сто и сто пятьдесят лет назад, способны перекроить мировую экономику. Кроме Ормузского и Баб-эль-Мандебского проливов, под риском Суэцкий и Панамский каналы, Босфор, проливы между Малайзией и Индонезией и на Дальнем Востоке. Второй вывод касается технологий: все технические революции развивались по одному сценарию — сначала пузырь, затем его схлопывание, а после этого остается полезная, но заметно меньшая часть. Третий вывод касается власти: правительства по обе стороны Атлантики не справляются с дефицитами и долгом, и ждать от них чудес не стоит.

Отсюда главный вывод: мир занимает слишком много, долги все еще слишком дешевы, а аппетиты заемщиков слишком высоки. Поэтому следующего кризиса я жду не от нефти и не от акций, а от рынка долга. А Британии, которая платит за импортную нефть и газ, хотя могла бы добывать свои, не участвует в ИИ-цепочке и уже исчерпала возможности повышать налоги, стоит готовиться к нему активнее других стран.

Читаете нас регулярно? Скажите об этом Google

Отметьте «Акцент UK» как основной источник — и наши материалы будут появляться выше в разделе «Главные новости» и в ответах ИИ.

Добавить в список основных источников в Google

Вам может быть интересно

Все актуальные новости недели одним письмом

Подписывайтесь на нашу рассылку

Подписаться