В 1980 году журналист-международник Всеволод Владимирович Овчинников после четырех лет работы в Великобритании выпустил книгу «Корни дуба. Впечатления и размышления об Англии и англичанах». Тогда англичане казались простому советскому человеку людьми почти что мифического толка: за границей бывали немногие, так что английский национальный характер, сочетающий чопорность с вежливостью, оброс по ту сторону железного занавеса почти таким же количеством предрассудков и стереотипов, как и загадочная русская душа — по эту. И вот Овчинников взялся объяснить, как именно живут англичане и, главное, почему именно так, а не иначе. Интересно, что в первой же главе он высказывает одну идею, которая и сегодня облегчит любому эмигранту интеграцию в новой стране: «Сталкиваясь за рубежом с чем-то необычным и непривычным, люди порой превратно судят о нем из-за инстинктивной склонности мерить все на свой аршин. Чтобы познать чужую страну, нужно отказаться от привычки мерить все на свой аршин. Следует разобраться в системе представлений, мерок и норм, присущих данному народу». Что еще осталось актуальным спустя почти полвека после выхода этой книги и что изменилось бесповоротно, рассказывает «Акцент UK»
Их нравы
Британия за эти десятилетия изменилась невероятно — стала более многонациональной, более цифровой, более дорогой, более нервной, менее уверенной в собственном будущем. В первую очередь сильно изменилось само понятие «британец»: у тех людей, которые в середине 1970-х только перебрались в Соединенное Королевство, уже родились дети, внуки, а может, даже и правнуки, и новые поколения считаются британцами и по паспорту, и по нравам, и по способности говорить без акцента вне зависимости от их цвета кожи. Овчинников же писал: «К Англии, где вроде бы нет языкового барьера, подступиться не легче, чем к Японии, а может быть, и труднее». Путешествие сюда он сравнивал с погружением без соприкосновения: человек находится среди людей, слышит английскую речь, видит лица, но все равно чувствует себя словно за стеклом.
«Английская улица не живет сама по себе»,— подметил Овчинников: по улице проходят, а не собираются, на ней спешат, а не вступают в жизнь. С тех пор уличная Британия стала ярче: фестивали, маркеты, стритфуд, демонстрации, толпы у стадионов, очереди за чем угодно, от свежей выпечки до выставки, но и сейчас в Лондоне можно прожить годы и так и не узнать, как зовут людей, с которыми каждое утро стоишь на одной платформе, здесь сохраняется «дисциплина дистанции». Впрочем, в английской глубинке все друг друга знают, и иностранец скорее привлечет всеобщее внимание, чем останется проигнорированным. Зато англичанин 1970-х, зажатый и сосредоточенный на лондонских улицах, преображается в парке: здесь он может лежать на траве, играть с собакой или мечтать под деревом. К счастью, любовь англичан к садовым и парковым зонам с годами никуда не делась, и даже в таком растущем мегаполисе, как Лондон, каменным джунглям не удалось вытеснить зеленые.
В одной из глав Овчинников рассказывает о знакомстве с неким сэром Чарльзом — тот оказывается известным писателем, но весь вечер проходит в разговорах о терьерах и кормах для щенка. Автор досадует: хотелось поговорить о литературе, а пришлось идти по следу псовой охоты. Эта черта британцев до сих пор узнаваема, и в светской беседе профессия человека не всегда становится главным ключом к нему. Напротив, слишком прямой интерес к достижениям, деньгам, политическим взглядам или карьерному положению может прозвучать невежливо. Сегодня границы чуть подвижнее, LinkedIn научил людей рассказывать о себе без видимого принуждения, но все же за обеденным столом разговор о саде, собаке, погоде, крикете или поездке в Корнуолл по-прежнему может оказаться безопаснее любой большой темы.
Очень верное наблюдение: лондонец 1970-х мог подробно объяснить заблудившемуся дорогу и по-соседски помочь ребенку, люди в поселке — съездить для гостя за механиком, однако такая помощь и не разбивала лед отчужденности. Британия умела быть практично доброй — не обязательно душевной, не обязательно теплой, но деятельной. На фоне современной ситуации с одиночеством этот фрагмент выглядит тревожнее, чем раньше. Согласно исследованию Community Life Survey 2023/24, 7% взрослых в Англии — около 3,1 млн человек — сообщают, что часто или постоянно чувствуют себя одинокими. Согласно более свежему опросу ONS, за январь и февраль 2026 года, уже 23% взрослых в Великобритании говорят, что ощущают одиночество регулярно. Автор описывал замкнутость и неприступность как национальную черту, а сегодня мы все чаще видим в ней социальную проблему.
Сельская Англия, по Овчинникову, предназначена для услаждения взора. Луга, изгороди, рощи, домики среди зелени — все выглядит ухоженно, но не всегда открыто: идешь к красоте, а она внезапно оказывается частной собственностью. Два слова «private property» — и дубовая роща делается недосягаемой. В современной Англии доступ к природе обсуждается уже как вопрос социального неравенства. Natural England в 2026 году писала, что 73% жителей Англии живут в пределах 15 минут ходьбы от зеленого пространства, но более четверти (27%) не имеют к нему доступа. Получается странная картина: зеленая Англия как национальный миф есть почти у всех, а зеленая Англия у дома — уже только у избранных. Пейзаж по-прежнему красив, но иногда напоминает вход в элитный клуб: вроде бы вывески нет, но вы все равно не в списке.
Автор точно подмечает, что англичанин в душе так и не сделался горожанином, причем мечтает не о том, чтобы быть земледельцем, а о том, чтобы стать землевладельцем. Эта мысль и сегодня работает, только в более прозаическом виде: загородный дом, сад, участок, вид на поля — настоящая мечта для англичанина, который именно таким видит успех в жизни (а не покупка квартиры в центре Лондона, как считают эмигранты). Но теперь рядом стоит жилищный кризис, и далеко не все могут позволить себе собственное жилье. Старая английская тяга к земле не исчезла, просто появился новый посредник — рынок недвижимости, куда более суровый собеседник, чем сельский сквайр. «Собственный кров — вот предел мечтаний английской семьи»,— писал в 1970-е Всеволод Владимирович. Но он говорил о семье, которая экономит на еде и одежде ради покупки дома, а сегодня многие экономят уже не ради дома, а ради первого взноса на ипотеку.
При этом в рамках одной страны существует явный контраст: зеленая сельская Англия и «вопиющая безобразность» индустриальных окраин, «бесконечные и безрадостные шеренги» рабочих жилищ, прокопченные кирпичи и прочие последствия промышленной революции. Что ж, многие промышленные города изменились в лучшую сторону: старые фабрики стали лофтами, галереями, кампусами, барами, офисами, дорогим жильем с обязательной кирпичной стеной, а Манчестер, Ливерпуль, Бирмингем и Шеффилд превратились в притягательные локации и для туристов, и для самих англичан. Но разрыв между открыточной Англией и Англией бедных районов никуда не ушел, просто сменил фактуру: вместо копоти — индексы депривации, вместо фабричного дыма — холодные дома, плохой транспорт и пейзажи в духе сериала «Отбросы», а не «Бриджертоны».
Овчинников писал, что англичане предпочитают почту телефону: звонок может неудачно прервать беседу, чаепитие, телевизионную передачу и требует немедленного ответа, почта же позволяет открыть письмо тогда, когда удобно. Сегодня эта логика переехала в цифровой быт: бумажное письмо уступило место имейлам, онлайн-формам и личным кабинетам, но сама неприязнь к внезапному вторжению жива. Телефонный звонок без предупреждения все чаще воспринимается как маленькое ЧП — звонит либо банк, либо мошенники, либо родственник, которому что-то срочно понадобилось. В этом смысле Британия не отказалась от старого этикета, а просто заменила конверт на уведомление. Впрочем, и многие люди из других стран, особенно миллениалы, терпеть не могут обсуждать дела по телефону. Как говорится, this could be an email.
В одной из глав упоминается примечательная деталь: лишь около трети жилищ в Британии имело центральное отопление. Отапливать спальни, замечает автор, считалось чуть ли не сомнительным излишеством: дом хоть и крепость, но крепость с ледяной простыней. Сейчас ситуация радикально другая: согласно English Housing Survey, между 1996 и 2024 годами доля домов с центральным отоплением выросла с 80 до 93%, а доля жилья, где главным источником тепла являются комнатные обогреватели, снизилась с 12 до 4%. Вот только теперь отопление все равно включают как можно реже, чтобы не получить потом солидный счет.
Автор с улыбкой сравнивает англичан с американцами: американец, пригласив домой, первым делом показывает дом, англичанин чаще ограничится комнатой для гостей. Ванную с золочеными кранами показывать не станет, зато может продемонстрировать теплицу, рассаду и розу на кирпичной стене. Во многом это остается так — англичане вообще склонны по минимуму демонстрировать свои материальные достижения и говорить о стоимости чего-либо, в гостях вам скорее предложат чай, чем экскурсию по upstairs.
Полвека назад англичане не слишком любили «крысиные бега» и неохотно жертвовали досугом ради дополнительного заработка (в небольших очерковых сценках у Овчинникова таксист хочет выпить чай из термоса перед дорогой, брокер спешит за город после окончания торгов, а мастера не бросаются делать срочный ремонт даже за двойную плату). Современная Британия выглядит сложнее: по данным ONS, в период с февраля по апрель 2026 года фултайм-работники в среднем работали 36,7 часа в неделю. Это не всеобщая праздность, конечно, но культ демонстративного перерабатывания здесь действительно слабее, чем в американском корпоративном воображении. Даже разговоры о right to switch off хорошо ложатся на старую почву: правительство обсуждало право работников не отвечать на рабочие письма и звонки вне рабочего времени как часть более широкой повестки, связанной с трудовыми правами. Забавно другое: автор видел в этом черту национального темперамента, а сегодня эту же привычку приходится защищать через термины «wellbeing», «productivity» и «employment policy» (благополучие, продуктивность и трудовой кодекс).
Собака или кошка у англичанина середины прошлого века считалась любимым членом семьи совершенно не метафорически: бульдог, скорее всего, получал «хороший мясной ужин», а дети вечером — хлеб, бобы и чай. Если сравнивать с нынешней Британией, любовь к животным не ослабла. По оценке PDSA, в 2025 году 30% взрослых в стране имели собаку (около 11,1 млн собак), 24% — кошку (около 10,5 млн кошек). Раньше, гуляя в дождливый день, англичанин часто держал зонтик не над головой, а так, чтобы капли не попадали на собаку,— сегодня пес может идти в непромокаемой попоне, светящемся ошейнике, с GPS-трекером и страховкой. Животное в британской культуре не просто живет при человеке, оно дает человеку редкое право на открытую нежность (с людьми это может быть небезопасно). Замечательная история из книги — о японском дикторе Би-би-си, который «бесцеремонно выдворил прочь кота, дремавшего в хозяйском кресле»: после этого английские коллеги стали относиться к нему холоднее. Автор добавляет: «Совершить такое в чужом доме было бы вовсе святотатством». В британском доме гость может не знать, где уборная, как пользоваться душем и что делать с двумя кранами, но одно правило лучше усвоить сразу: животное здесь не предмет интерьера, и если кот занял кресло, значит, кресло занято. Можно постоять рядом. Автор приводит убийственное историческое сравнение: Королевское общество по предотвращению жестокости к животным было создано в 1824 году, а Национальное общество по предотвращению жестокости к детям — в 1884-м. Разница в шестьдесят лет и разный статус: одно «королевское», другое «национальное». Запуск советской собаки Лайки в космос вызвал в Британии поистине бурю протестов: там, где другие видели технологический прорыв, британская публика прежде всего увидела животное, которое не вернется. Сегодня реакция была бы, вероятно, еще громче: соцсети за несколько часов сделали бы Лайку мировой мученицей, петиции появились бы раньше вечерних новостей, а какой-нибудь министр за одно непродуманное предложение был бы вынужден публично объясняться в том, как он относится к собакам вообще.
Отметив, что в Англии у людей больше негодования вызывает жестокость с животными, чем с детьми, Овчинников переходит к школьным наказаниям, сдержанному родительству и старой пословице «Пожалеть розги — значит испортить ребенка». Вот здесь изменения огромны. Телесные наказания в государственных школах упразднили в 1986 году, а School Standards and Framework Act 1998 закрепил их отмену и для независимых школ в Англии и Уэльсе, при этом в домашнем воспитании Англия остается осторожнее Шотландии и Уэльса: в Англии все еще существует защита разумного наказания (reasonable punishment), хотя она ограничена и вызывает постоянные споры. Тем не менее за жестокое обращение с детьми (читай — традиционное постсоветское воспитание) можно пойти под суд. При этом уже тогда журналист заметил в Холланд-парке табличку «Взрослым вход воспрещен». То, что сейчас в педагогической системе называется свободной игрой, тогда было неписаным правилом взросления: нормальный ребенок должен лазать, падать, получать синяки и извлекать уроки. Мать рядом читает Агату Кристи, пока ребенок на четвереньках лезет в лужу. На испуганный взгляд наблюдателя она отвечает: «Просто удивительно, до чего они всегда любят лезть в самую грязь...» — и читает дальше. Британский родитель все еще дает ребенку пробовать самому перелезть, упасть, разобраться, сказать «sorry».
Английский ребенок 1970-х рано слышал фразу «Возьми себя в руки!»: его учили не льнуть к родителям ради утешения в минуты боли или обиды, не жаловаться, не требовать лишнего внимания, слезы трактовались как слабость. После падения с велосипеда ребенок должен был сам подняться на ноги и ехать дальше. В современной Британии язык воспитания сильно изменился: существуют даже пособия по эмоциональной грамотности, диктующие необходимость безусловной поддержки и проявления родительской любви. Подробно у Овчинникова написано и о детской еде: английских детей куда чаще недокармливали, чем перекармливали, полный ребенок считался испорченным, а худощавость воспринималась как признак здоровья и воспитания. Что ж, по данным National Child Measurement Programme за 2024/25 учебный год в Англии, ожирение зафиксировано у 10,5% детей дошкольного возраста и у 22,2% детей в возрасте шести лет.
Интересно, что в размышлениях о нравах Овчинников уделяет внимание не только вежливости или закрытости англичан, но и их законопослушанию и приводит в пример историю с принцессой Анной, задержанной за превышение скорости. Тогда газеты муссировали штраф, извинение перед судом, подробности дела. Но и сегодня ничего не изменилось: когда публичная фигура нарушает правила, она отправляется на растерзание закону (а пресса следит за этим процессом) — так, например, случилось с принцем Эндрю, который был вынужден отказаться от королевского титула после того, как стали известны подробности его причастности к злодеяниям Эпштейна.
В рассуждениях об английских нравах Овчинников цитирует Маршака: «Люблю англичан, каждый третий из них — чудак», но сразу уточняет, что английский эксцентрик — не мятежник, а именно безвредный чудак, его странность разрешена, пока она не трогает порядок. Это важное различие: Британия была и остается терпимой к человеку, который носит нелепую шляпу, разводит редких голубей, пишет письма в городской совет зелеными чернилами или всю жизнь собирает расписания закрытых железных дорог, но терпимость быстро сужается, если странность начинает мешать другим. Свобода английского индивидуалиста похожа на свободу овец: они привольно пасутся на английском лугу, не знают кнута, но знают изгородь. Баран может есть лишь одуванчики и одиноко пастись в стороне, но, если начнет бодать изгородь и провоцировать стадо, быстро угодит на бойню. Современная Британия, конечно, куда более конфликтная и громкая, чем эта пастораль с забором: протесты, забастовки, культурные войны, «Брексит», споры о правах и границах государства сильно потрепали старый образ спокойной законопослушности. Но авторская метафора все еще помогает понять одну вещь: британская свобода часто мыслится не как отсутствие правил, а как достаточно широкий загон — можно многое, но без хорошего адвоката с изгородью лучше не экспериментировать.
Бытовые привычки англичан
Свой рассказ об Англии Овчинников начинает с занятной истории. В середине 1970-х некий англичанин, собираясь с визитом в СССР, доверительно спрашивает автора: «Какого же диаметра везти пробку?» Пробка для умывальника становится предметом культурной дипломатии: если ее нет, значит, где-то в глубине системы произошел сбой — революция, война, плановая экономика, загадочная славянская душа. Сегодня британский турист, конечно, уже не едет в Россию с пробкой как с гуманитарной миссией. Но сама логика никуда не делась: чужой быт по-прежнему часто воспринимается как недоделанная версия собственного, только теперь вместо пробки путешественник везет с собой переходник, eSIM и пауэрбанк. А вот советского туриста поражали ванна без душа (вернее, без гибкого шланга) и два крана, которые ставят перед выбором: либо закаляться, либо обжигаться. Сейчас Британия в этом смысле сильно изменилась, и душ давно перестал быть экзотическим достижением цивилизации, особенно в гостиницах, новых квартирах и отремонтированных домах. Но старые дома, арендное жилье и некоторые варианты B&B все еще способны напомнить, что модернизация тут процесс деликатный, и до сих пор туристы с континента нередко выкладывают озадаченные сторис с пресловутыми кранами. Исторически британская система водоснабжения часто разводила питьевую холодную воду из главного бака и горячую воду из накопительного бака, отсюда и осторожность в смешивании потоков.
Еще один забавный фрагмент — о мытье посуды. Автор наблюдал, как хозяин наполнил мойку, добавил в воду жидкого мыла, окунул туда тарелки, прошелся щеткой и поставил сушиться, и сначала подумал, что тот, будучи навеселе, просто забыл ополоснуть посуду. Сегодня посудомоечные машины стали обычной частью среднего быта, во всех краях света экологические советы учат не лить воду без конца, и эмигранты с постсоветского пространства оптимизируют ручное мытье, чтобы не платить огромные суммы за воду. Впрочем, пену мы все-таки всегда смываем, а вот англичане по-прежнему делают это через раз — благо сейчас многие домохозяйства выбирают специальные экосредства, пена от которых не вредна для здоровья.
Лучшее в мире английское образование
Достаточно много внимания Овчинников уделил тому, как все устроено в британских университетах — главным образом в Оксбридже. Еще до того, как сам он оказался в Британии, в 1962 году советский писатель Корней Чуковский получил мантию и диплом почетного доктора литературы Оксфордского университета, но для большинства граждан Советского Союза названия британских университетов были символом чего-то недостижимого и элитарного. Поэтому было важно объяснить механизм функционирования этих легендарных школ. Например, автор не писал абстрактно «Оксфорд» или «Кембридж», а называл колледжи: Баллиол, Крайст-Черч, Тринити-колледж, Кингс-колледж — именно колледж становился для студента домом, кругом общения, биографической меткой. Автор подробно описал систему наставничества: студент слушал лекции на факультете, но отрабатывал каждую тему с личным наставником, приносил ему письменные работы и обсуждал их почти индивидуально. Эта система, отмечал автор, была дорогостоящей и недоступной обыкновенным, краснокирпичным университетам. Сегодня университеты организованы немного иначе, и для международной карьеры колледж уже не значит особенно много, но персональное обучение остается одной из главных привилегий Оксфорда и Кембриджа. Разница в том, что теперь это продается не как воспитание элиты, а как взращивание сильных академических кадров, да и само поступление в топовые мировые вузы, украшающие карту Британии, стало доступно людям из самых разных социальных слоев.
Автор называл Оксфорд и Кембридж заключительным этапом отбора, а диплом — «не столько свидетельством определенных знаний, сколько клеймом „фабрики джентльменов“»; знания дополнялись манерами, происхождением, спортивными достижениями и нужными знакомствами (сегодня мы называем это «нетворкинг»). Современный Оксбридж принимает больше студентов из государственных школ, чем в 1970-е, но спор о социальном фильтре жив. Также Овчинников подметил, что Oxford Union и Cambridge Union полностью имитировали палату общин: там были и выборы, и дебаты, и даже голосование через разные двери. Студент учился выигрывать благодаря ораторскому искусству — клуб дебатов в университетах существует до сих пор.
Собеседники автора в одном из лондонских элитарных клубов защищали Оксбридж биологическим языком: англичане, говорили они, по природе своей селекционеры, и как с розами, гончими и скакунами, так и с людьми — нужно выведение призовых образцов. Публичные школы и старые университеты, по их словам, заняты выведением особой человеческой породы — людей, способных управлять страной. Действительно, у выпускников Оксфорда и Кембриджа до сих пор большое будущее, и многие из них выбирают карьеру в политике, однако Оксбридж — это еще и мощный исследовательский центр, и большинство обучающихся все-таки идут туда, чтобы двигать вперед науку.
Овчинников касался и вопроса школьного образования. Называя экзамен 11+ «Судным днем», он подчеркивал очевидную несправедливость такого подхода, когда в одиннадцать лет детей сортируют по одаренности и фактически отсекают менее одаренные три четверти: у детей из рабочих семей было меньше шансов выдержать такой отбор, чем у тех, кто жил в образованной среде и занимался с репетиторами. Сегодня 11+ не является общей национальной нормой, но грамматические школы с конкурсным зачислением сохранились во многих районах Англии. Старый вопрос никуда не делся: что именно измеряет ранний экзамен — талант ребенка или ресурсы семьи?
Социальные институции
В нескольких главах Овчинников рассказывает о такой важной общественной институции, как английский паб. Например, упоминает о том, что ни один паб не работает с трех часов дня до шести вечера. Для сегодняшнего читателя это звучит почти как предание о средневековых мытарствах: Лондон умирает от жажды, турист ищет уборную, а паб, верный закону и чаю, закрыт. Старый режим жестких рабочих часов ушел. Licensing Act получил королевское одобрение в 2003 году и полностью вступил в силу 24 ноября 2005 года — после этого лицензирование стало гибче, и время работы теперь зависит от конкретной лицензии и местных условий.
Автор видел в пабе не только место, где пьют, но и универсальный центр общинных связей: здесь можно побеседовать с другими людьми на любые темы, от охоты до починки кровли. В деревнях и небольших городках это, пожалуй, все еще так, но в мегаполисах пабы скорее превратились в место досуга для тех, кто любит собираться компанией. Да и самих пабов стало меньше. House of Commons Library фиксировала долгий спад: с 2000 по 2019 год число пабов сократилось на 13,6 тыс., или на 22%. British Beer and Pub Association сообщала, что в 2024 году в Англии и Уэльсе закрылось 289 пабов — почти по шесть закрытий в неделю.
Британская административная почта Овчинникову явно понравилась: регистрация машины, страховка, разрешение на парковку — все можно было оформить письменно, не таскаясь по учреждениям. Для советского журналиста это было почти чудо по сравнению с домашней многоуровневой бюрократией, и современная Британия развила этот принцип до уровня государственного сайта. С помощью GOV.UK можно оставлять онлайн-заявки, оформлять цифровые продления, настраивать автоматические напоминания — в удачном случае все действительно делается без визита в контору. Старый британский идеал все тот же — не заставлять человека приходить лично.
В прошлом было еще одно примечательное социальное разделение — на любителей и профессионалов. В описании Овчинникова любитель выше не потому, что умеет лучше, а потому, что как будто не нуждается в ремесле: он играет в гольф, разводит розы, собирает странные предметы и занимается любым другим делом из чувства долга перед обществом или для собственного удовольствия. Профессионал в этой системе слишком явно зависит от заработка, а это уже портит картину. Сейчас такое противопоставление звучит старомодно: Британия давно живет в мире сертификаций и лицензий для любой оплачиваемой деятельности, при этом легкая подозрительность к слишком напористому профессионализму сохранилась. Человек, который слишком охотно сообщает, что он эксперт, все еще рискует вызвать не восхищение, а желание отойти от него к столу с сэндвичами. Иллюстрирует свой рассказ Овчинников примером из крикета — именно из этого вида спорта и вышло деление на джентльменов и игроков: первые — любители, вторые — профессионалы. Формально на момент его лондонских наблюдений старая конструкция доживала последние годы как социальный призрак. MCC отменил деление на amateurs и professionals еще в 1963 году, и с этого времени все крикетисты первого класса официально стали считаться профессионалами. Но автор все равно был прав в главном: спортивная лексика здесь долго служила языком морали. Например, выражение «играть прямой битой» никак не относится к технике удара — оно указывает на достойное поведение человека. Вообще сегодня для английской культуры актуальнее и понятнее футбол, но именно из крикета англичане позаимствовали многие характерные метафоры.
В 1970-е автор еще мог писать об английском недоверии к экспертам почти с удовольствием. Джентльмен смотрит на специалиста как рыцарь на алхимика: полезен, но мало ли что он там знает. После «Брексита», пандемии, энергетического кризиса и вечных споров об NHS эта интонация стала менее беззаботной: выяснилось, что эпидемиолог, инженер, врач, экономист и строительный инспектор иногда нужны не для скучной полноты картины, а для того, чтобы здание не сгорело, в больнице не приключился коллапс, а статистика не превратилась в туман. Впрочем, подозрение к экспертам тоже не исчезло, оно просто сменило клубное кресло на подкаст-студию или Twitter.
Еще пятьдесят лет назад Британия была страной садоводов — по крайней мере, по утверждению Овчинникова, здесь насчитывалось свыше 20 млн садоводов-любителей. Интересно, что, по данным Horticultural Trades Association, в 2024 году 55% взрослых жителей королевства занимались садоводством как хобби — это 18,1 млн человек, регулярно работающих в саду, причем сегодня это уже больше чем просто досуг: сад воспринимается как ресурс для биоразнообразия, способ бороться с климатическими изменениями и вклад в собственное психическое благополучие. И самое забавное, что уже тогда журналист ставил Chelsea Flower Show в один ряд со скачками в Аскоте и теннисным турниром в Уимблдоне, и сегодня это такое же громкое событие, притягивающее людей из разных уголков страны.
В 1970-х редкий англичанин не являлся членом комитета содействия чему-то, а еще чаще — комитета против изменения чего-то. Комитеты тогда создавались против прокладывания дороги, против строительства завода, против застройки, против шума, против исчезновения старой вывески, против новой вывески, если старая была хуже, но привычнее. Сегодня этот инстинкт жив, только к комитету добавились Facebook-группа района, WhatsApp-чаты, онлайн-петиции, соседские форумы и формы жалоб на сайтах городских советов. Community Life Survey 2023/24 показывает, что 41% взрослых в Англии занимаются неформальным волонтерством хотя бы раз в год, а 26% — формальным волонтерством через группу, клуб или организацию, то есть делают жизнь вокруг лучше не только в теории (благодаря разным петициям и жалобам), но и на практике, собственными усилиями. Люди по сей день могут ревниво охранять свою частную жизнь, но при этом явятся на собрание, посвященное судьбе местной библиотеки, с такой серьезностью, будто решается вопрос престолонаследия.
Отдельного внимания заслуживают закрытые лондонские клубы: в главе о Пэлл-Мэлле и Сент-Джеймсе Овчинников рассказывал, как пришел в Реформ-клуб — тот самый, откуда у Жюля Верна стартовал Филеас Фогг. На доме не было никакой вывески, кроме номера дома: считалось, что те, кому надо, и так знают, где находится заведение. Уже на пороге его встретил швейцар «со взглядом главы государства, принимающего верительные грамоты», и одно короткое «Сэр?..» содержало, по наблюдению автора, и предупредительность, и высокомерие, и ту особую учтивость, с которой в Британии умеют не пустить человека внутрь, не произнеся ничего грубого. Реформ-клуб был задуман как оплот либеральной политики: его члены должны были поддерживать реформы 1832 года и не быть банкротами. Овчинникову, конечно, больше всего бросался в глаза парадокс английского реформаторства: на парадной лестнице висела надпись о том, что дамы-гостьи не имеют доступа на галерею. Женщин туда допустили, но с оговорками: им разрешалось находиться только в одной гостиной и обедать в дальнем конце зала. Сейчас Реформ-клуб описывает себя как место, связанное с продвижением к демократии XIX века, и давно не выглядит так, как в 1970-е, но британская способность реформировать институт постепенно, не тревожа лишний раз старые стены, никуда не исчезла. Показательно, что даже Гаррик-клуб, основанный в 1831 году, проголосовал за прием женщин только в 2024-м — после громкой общественной критики и почти двух веков мужского членства.
В библиотеке Реформ-клуба висел плакат «Тишина!», слышались шелест газет, звяканье чашек и посапывание дремлющих джентльменов. Овчинников цитировал старый клубный каламбур: «Клуб — это место, где можно молчать или дремать в компании интереснейших людей, платя за эту привилегию сто фунтов стерлингов в год». На первый взгляд, смешно: люди платили за право сидеть рядом и не разговаривать. Но в этой шутке была важная социальная правда: клуб давал возможность находиться среди своих без необходимости каждый раз доказывать, что ты свой. Там не требовалось долго объяснять биографию, подбирать тему, искать вход в разговор — общая принадлежность уже выполняла половину работы. Сейчас эта функция просто стала менее привязанной к кожаным креслам и шерри. Старые клубы по-прежнему существуют, но рядом с ними появились бизнес-клубы, закрытые ужины, благотворительные советы, встречи и сообщества выпускников, профессиональные ассоциации, неформальные чаты и частные мероприятия при фондах и аналитических центрах.
Отношения со своими и чужими
Прежде чем говорить о британском отношении к иностранцам, Овчинников предлагал разобраться с теми, кого в самом Соединенном Королевстве считают своими. Уже здесь все оказывалось сложнее, чем кажется снаружи: для внешнего наблюдателя слова «Англия», «Великобритания» и словосочетание «Соединенное Королевство» легко превращаются в три названия одной страны, различающиеся разве что степенью официальности. Пожив в Лондоне и побывав в Эдинбурге, Кардиффе или Белфасте, автор быстро понял: у каждого из этих слов есть свои географические, политические и даже статистические рамки. Его собственная история с визитными карточками почти комична: из Москвы он уезжал как корреспондент «Правды» в Англии, но в Лондоне его предупредили, что в Эдинбурге, увидев такое удостоверение, могут спросить: «Корреспондент „Правды“ в Англии? Что же вы тогда делаете в Шотландии?» Путаница никуда не исчезла, но за полвека стала куда менее невинной. Сегодня Соединенное Королевство уже невозможно спокойно описывать как Англию без риска нарваться на поправку — иногда вежливую, иногда не очень. Шотландский парламент, Сенедд в Уэльсе, особое положение Северной Ирландии после соглашения Страстной пятницы, разные правовые и образовательные системы, разные политические темпераменты — все это сделало прежнюю лондонскую привычку говорить от имени всех заметнее. Овчинников писал, что слово «Англия» в самой стране чаще всего звучало в спортивном контексте: «Англия вырвалась вперед» почти наверняка означало футбол или крикет, а не внезапное возвращение промышленного величия.
В главе о Шотландии и Уэльсе Овчинников очень точно уловил дух 1970-х: империя уже ушла, прежняя британская общность стала менее прибыльной, а в метрополии усилилось чувство, что Лондон слишком долго говорил за всех; в шотландском случае к этому добавилась нефть Северного моря. Автор приводил ироничную фразу шотландцев: «Прежде англичане твердили нам, что для независимости мы слишком бедны. Теперь же оказалось, что мы для этого слишком богаты». В этой шутке была целая политическая программа: пока Шотландию можно было представлять как индустриальную периферию с Глазго, верфями, углем и плохим жильем, разговор о самостоятельности легко встречал снисходительное «На чем же думают прожить без нас эти шотландцы? На экспорте виски?» Нефть дала национализму экономический аргумент. С тех пор Шотландия получила собственный парламент, такие сферы, как здравоохранение, образование, правосудие, местное управление и сельское хозяйство, относятся к devolved matters, а оборона, внешняя политика, иммиграция и значительная часть макроэкономической политики остаются в руках Вестминстера. Про Уэльс Овчинников писал, что там рост национального самосознания имел не столько политическую, сколько культурную окраску и проявлялся прежде всего как движение за родной язык, народную песню и собственную культурную память (в 1970-е, по его словам, на валлийском говорила четверть жителей Уэльса). Автор напоминал и старую легенду о том, как Эдуард I пообещал валлийским вождям правителя, родившегося на земле Уэльса и не знающего ни слова по-английски, а потом предъявил им собственного младенца, родившегося в Карнарвонском замке,— с тех пор наследник британского престола носит титул принца Уэльского. По переписи 2021 года, 538 тыс. жителей Уэльса старше трех лет (17,8% населения) сообщают, что могут говорить по-валлийски,— меньше, чем 19% в 2011 году. Уэльское правительство отдельно подчеркивало, что 17,8% — самый низкий процент, зафиксированный переписью, хотя не самое низкое абсолютное число говорящих. При этом язык стал предметом полноценной государственной политики: стратегия Cymraeg 2050 ставит целью достичь миллиона валлийскоговорящих к 2050 году.
При переходе к Ирландии тон у Овчинникова изменился. После рассуждений о шотландских марках, валлийском языке и путанице между Англией, Британией и Соединенным Королевством он вдруг начинал с пасторальных сцен: запах сена и запах водорослей, мычание коров и крики чаек, пустынные дороги, где каждый встречный машет кепкой. Ирландия у него сразу была другим миром, не вариацией британского пейзажа. Но пастораль быстро становилась историческим обвинением: в безлюдье западных деревень, развалинах домов и последних очагах ирландского языка автор видел след многовековой колониальной травмы. Журналист прямо называл Ирландию первой британской колонией и подробно показывал, как еще со времен Генриха II создавался образ ирландцев как народа коварного, невежественного, необузданного и суеверного. Такой стереотип был удобен: если народ заранее объявлен диким, с ним можно обращаться жестче, чем с теми, кому предназначены английские свободы, парламентские принципы и прочие дорогие сердцу формулы. В этом месте советская антиимперская интонация автора очень заметна, но центральная мысль от этого не становится слабее. Ирландия действительно показывает пределы британского либерализма: страна, привыкшая гордиться правом и терпимостью, столетиями управляла соседним островом через конфискации, запреты, религиозные ограничения, выселения, голод и эмиграцию. Сначала ирландцев лишали земли, языка, образования, профессий, экономических связей, а затем удивлялись их бедности, лености и склонности к бунту. В приложении к главе Овчинников процитировал Томаса Кэмпбелла: «Мы держим ирландцев в темноте и невежестве, а потом удивляемся, как они могут быть столь суеверными; мы обрекаем их на бедность и невзгоды, а потом удивляемся, откуда у них склонность к смуте и беспорядкам».
Северная Ирландия у Овчинникова появлялась уже без пасторального света. Белфаст он описывал словно фронтовую хронику: угрюмые остовы взорванных домов, заколоченные витрины, бетонные надолбы, патруль парашютистов, женщины с хозяйственными сумками и дети посреди улицы. «Кажется, будто некий кинорепортер заснял на одну и ту же пленку и фронт, и тыл»,— писал автор. Шло второе десятилетие Смуты. Овчинников не сводил конфликт к религиозной вражде, а прямо спрашивал: неужели католики и протестанты в XX веке могут стрелять друг в друга только из-за того, кто кого считает главой церкви? Для него Северная Ирландия была прежде всего политической конструкцией, созданной после раздела острова в 1921 году так, чтобы потомки англо-шотландских поселенцев оказались в большинстве в шести графствах. Автор напоминал, что даже само слово «Ольстер» не нейтрально: юнионист скорее скажет «Ольстер», республиканец — «шесть графств», показывая, что не признает раздела Ирландии как окончательной нормы. С тех пор реальность изменилась радикально. Белфаст уже не живет в режиме городской войны 1970-х, а соглашение Страстной пятницы, подписанное 10 апреля 1998 года, стало основой мирного устройства, институтов Северной Ирландии и ее конституционного положения. Но мир здесь не означает забвения: конфликт ушел из ежедневной уличной видимости, зато остался в памяти районов, политических партиях, символах, маршах, муралах, семейных историях, спорах о языке и границе с Республикой Ирландией после «Брексита».
Всеволод Овчинников считал, что англичане не то чтобы чураются иностранцев, но особого интереса к ним не проявляют. В 1970-е это была страна, еще учившаяся жить не как империя и внутри новых миграционных реальностей. Сегодня королевство куда более разнообразно: по переписи 2021 года, 81,7% жителей Англии и Уэльса относили себя к широкой категории «white» (меньше, чем 86% в 2011 году), а Большой Лондон остается самым этнически разнообразным регионом страны. Но разнообразие не гарантирует близости: в Лондоне можно быть окруженным десятками языков, кухонь, акцентов и биографий, но все равно остаться в довольно вежливой отдельности. Автору было трудно проложить путь к сердцам собеседников; современному приезжему часто проще найти комьюнити — через работу, район, школу, церковь, спорт, волонтерство, эмигрантские чаты.
В главе «Цветные среди белых» (звучит уже неполиткорректно!) Овчинников разбирал не обычную для большинства дистанцию с иностранцами, а гораздо более болезненную тему — отношение к выходцам из бывших колоний. Он начинал с описания агитационного фильма кампании «Сохраним Британию белой!»: телеобъектив сжимал толпу так, чтобы город казался перенаселенным до предела, камера задерживалась на замусоренных задворках, а голос за кадром объяснял зрителю, что это районы с азиатским населением и что эти люди нечистоплотны. Дальше следовало нагнетание: они живут тесно, у них много детей, значит, через десять лет их станет еще больше. В этой сцене хорошо видно, как работала расистская оптика 1970-х: бедность, плохое жилье и городское запустение показывались как свойство самих людей, а не результат социального неравенства. Автор справедливо связывал этот сюжет с имперским прошлым. После войны британские предприниматели охотно вербовали людей из бывших колоний на тяжелую и низкооплачиваемую работу, а когда послевоенный бум закончился, двери стали поспешно закрываться. Овчинников напоминал о законе о британском гражданстве 1948 года, который давал право въезда бывшим подданным короны, а затем говорил о новых ограничениях 1960–1970-х годов, особенно о понятии «патриальность», позволявшем легче въезжать белым выходцам из Канады, Австралии или Южной Африки, чем небелым обладателям британского паспорта из бывших колоний. Формально это выглядело как миграционное регулирование, но в самой конструкции закона автор видел расовый смысл.
Особенно важно, что Овчинников не принимал на веру разговоры о нашествии. По официальным данным, которые он приводил, в Британии тогда проживало около 2 млн выходцев из стран Содружества, из них 800 тыс. родились на Британских островах, и небелое население составляло около 4% численности жителей страны. На этом фоне разговоры о бессчетных темнокожих ордах выглядели политической спекуляцией. Причем именно эти люди, как писал автор, выполняли самый тяжелый и монотонный труд — в сфере общественного транспорта, работали на производстве, убирали мусор. Британия, нуждаясь в их работе, делала вид, что обременена их присутствием. По переписи 2021 года, 9,3% жителей Англии и Уэльса относили себя к азиатским этническим группам, 4% — к чернокожим британцам, выходцам из стран Карибского бассейна или Африки, 2,9% — к людям смешанного происхождения, еще 2,1% — к другим этническим группам. Это уже несколько поколений британцев, без которых невозможно представить NHS, транспорт, университеты, городскую культуру, бизнес, спорт, парламент, литературу, телевидение и повседневный Лондон.
Овчинников упоминал выступление профессора Бхику Пареха, объяснявшего, что британский расизм вырос не на пустом месте, а из колониального способа самоописания. Империя веками учила британцев видеть себя вершиной человеческой пирамиды: они хладнокровны, самостоятельны, рациональны, а «туземцы» эмоциональны, зависимы, порывисты. Такая схема не могла исчезнуть сразу после того, как жители бывших колоний приехали в метрополию и поселились в Бредфорде, Брикстоне, Ньюишеме или Лестере. Сегодня эти тейки уже редко произносят в прямом виде, но отголоски легко услышать там, где мигрантов все еще оценивают прежде всего по степени полезности: работает ли, платит ли налоги, достаточно ли интегрировался, не слишком ли заметен, не слишком ли громко требует прав. В приложении к главе приводится цитата Дэвида Фроста и Энтони Джея о том, что английские низы после распада империи болезненно почувствовали, как оказались на самом дне, и тут в страну начали прибывать люди, на которых можно было смотреть свысока уже у себя дома. Белый рабочий, сам презираемый верхами и вытесняемый экономикой, получал возможность считать кого-то еще ниже себя, и мигрант оказывался удобным объяснением бедности, плохого жилья и отсутствия перспектив, хотя сам чаще всего жил внутри этих проблем, а не создавал их.
Современная Британия в этом смысле стала сложнее: сегодня в стране есть мощный небелый средний класс, политики, врачи, юристы, журналисты, профессора, предприниматели, артисты, мэры, министры. Старый порядок, когда белый британец автоматически стоял выше небелого приезжего, уже не описывает реальность, но и не исчез бесследно: его след проявляется каждый раз, когда труд мигрантов оказывается необходимым, а их присутствие — спорным, когда NHS держится на международных кадрах, но миграция все равно обсуждается как нагрузка, когда дети и внуки послевоенных иммигрантов слышат вопрос, откуда они «на самом деле». Сложно говорить о том, с чем Британия якобы справилась. Она просто изменилась — стала более многоэтничной, более правовой, более публично чувствительной к языку дискриминации, но старая граница между своими и чужими не исчезла, а стала подвижной. Сегодня человек может быть британцем по паспорту, акценту, школе, профессии, налоговой истории, любви к пабу и умению жаловаться на погоду — и все равно вдруг обнаружить, что для части общества он остается условным гостем. Английская корректная индифферентность, о которой Колин Макиннес писал: «Почти каждый хочет, чтобы их тут не было, и показывает это с помощью той корректной индифферентности, секрет которой знают лишь англичане», не является больше общей нормой, но как социальная тень она все еще узнаваема.
