Все больше и больше творческих людей переезжают в Великобританию — и вовсе не для того, чтобы отказаться от творчества и освоить новую профессию. Мы уже рассказывали о том, как на англоязычной сцене удалось добиться успеха стендап-комику из России, о преподавательнице актерского мастерства, которая из Школы-студии МХАТ перешла работать в RADA, и об актрисе и певице, которая выступает на английском языке. Наша новая героиня — писательница Яна Москаленко, чье ремесло сложнее всего перенести на иностранную почву, но, кажется, с этим она отлично справляется.
Рассказывает Яна Москаленко, 28 лет, писатель, сценарист и исследователь из Благовещенска, переехала в Лондон в 2024 году по студенческой визе:
— Я родом с Дальнего Востока, но почти половину жизни прожила в Москве. Писать книги я хотела всегда, это была моя мечта с детства, но я не очень понимала, как вообще попадают в литературный мир. Я также очень любила историю и языки и окончила бакалавриат факультета международных отношений МГИМО, а после этого поступила на писательскую магистратуру в Высшую школу экономики. Это первая магистратура по творческому письму в России (их две, вторая в Петербурге), ее открыли Майя Кучерская и Марина Степнова, я училась в третьем наборе. Хотя creative writing — популярное в англоязычных странах направление, в России раньше такого не было, так что мне выпала большая честь быть частью одного из первых наборов. После этого я ушла в журналистику и до того, как опубликовать свой первый роман, работала выпускающим редактором, ответственным редактором, главным редактором на разных новостных платформах, в разных журналах и медиа. Но мне всегда хотелось заниматься чем-то более творческим. Идея первого романа была у меня очень давно. Я поступала в магистратуру уже с этой идеей, во время учебы я над ним работала параллельно с другими текстами, и где-то спустя год-полтора после окончания магистратуры я закончила черновик, показала его Марине Степновой, которая была моей руководительницей, ей текст очень понравился. Дальше наступила стадия публикации: я отправила роман во множество разных издательств. Хронологически это совпало с моим переездом в Барселону, где я жила до Лондона и получала вторую магистратуру. Я уже тогда определила, что моя академическая мечта — сделать PhD за границей, но еще не совсем определилась с темой. Поскольку в Европе магистратуры обычно годичные, я решила использовать этот год, чтобы получить какую-то дополнительную квалификацию. Моя вторая магистратура была связана с компаративистикой (программа Comparative Studies in Literature, Art and Thought), я получала эту степень и одновременно работала над своей будущей темой диссертации. Когда я была в Барселоне, мне пришло сообщение от Вероники Дмитриевой, редактора издательства «Редакция Елены Шубиной»,— она прочитала роман, он ей очень понравился, и она сказала, что если Елене Данииловне он тоже понравится, то они его опубликуют. К моему большому счастью, так и случилось. Опубликовать первый роман в «РЕШ» — большая честь.
Англию я любила с детства. Я побывала здесь, когда мне было лет тринадцать-четырнадцать, и, в принципе, мне всегда нравились британские фильмы и писатели, всегда культурно привлекала эта страна, хоть я и не могу сказать, что много знала о ней на практике, все-таки была там всего один раз. Со временем я об этом немного подзабыла, но, когда начала готовиться к поступлению на PhD, вдруг вспомнила, что когда-то была одержима идеей учиться в Англии, но жизнь сложилась так, что этого не случилось. Вторая причина довольно конкретная: в гуманитарных науках образование, как правило, преподается на языке страны, несмотря на то что существует множество международных программ. Моя магистратура в Испании, например, была на испанском. Я понимала, что проще всего мне будет написать запланированную работу на английском — и по языковым навыкам, и в расчете на последующую публичность, ведь работу на английском языке прочитают гораздо больше людей, чем ту же работу, написанную, например, на испанском. Исходя из этого осталось два варианта — США или Британия. В Америку меня никогда не тянуло. Так я и решилась отправиться именно в Лондон.
Поступать было сложно с точки зрения логистики. Я не была знакома с процедурой, в России процесс поступления в аспирантуру совершенно другой, да и сама кандидатская степень и PhD — это разные вещи. Я наметила список университетов, в которые хотела подаваться,— важным критерием было наличие сильной кафедры Slavic Studies, потому что тема моего исследования связана с русской литературой и русским языком. И конечно, мне был важен сам статус университета, чтобы была сильная академическая школа. Таким образом, я подавалась в Кембридж и Королевский колледж Лондона, где мне как раз подсказали, что самая большая школа славистики в Университетском колледже Лондона (UCL). Мне нужно было прислать предложение исследовательского проекта (research proposal) и найти профессора, которому потенциально тема исследования могла бы быть интересна, профессорам нужно писать напрямую и предлагать свою идею. Ответы я получила из Кембриджа и UCL, меня пригласили к участию в конкурсе. В итоге я остановила свой выбор на UCL. Во-первых, я познакомилась со своей нынешней научной руководительницей, и меня восхитило то, чем она занимается, ее подход, а научный руководитель — это очень важно, особенно при долгой исследовательской работе. Во-вторых, мне понравилось, как сам университет навигирует процесс поступления: все было оперативно, четко и структурно. Стипендию я не искала, и в UCL нет стипендий именно для русских студентов, но в будущем я собираюсь подаваться на стипендии, связанные с полевой работой,— я планирую поездки в Америку и во Францию для работы в архивах, они будут их покрывать.
В Лондоне мне очень понравилось. Переехав в Барселону, через три месяца я уже поняла, что там оставаться не могу: мне там было очень плохо, меня раздражало солнце, то, что все очень медленные, ритм жизни города мне абсолютно не подходил. Там у меня живут друзья, почти все они работают в диджитале. Возможно, этот город подходит тем, кто работает на удаленке, любит тепло и жару. Но мне там делать было абсолютно нечего, потому что культурная программа, связанная именно с моими интересами, была довольно скудная, там ничего не происходило. В Лондоне такого не случилось. Я ни в коем случае его не идеализирую, тут своих проблем хватает — думаю, все про них прекрасно знают. Но он очень много мне дает именно с точки зрения творческих и карьерных перспектив и вдохновения, дает очень сильный заряд, хоть и истощает тоже. Конечно, первое время я хапнула горя и с поиском жилья, и с адаптационными моментами, но сейчас, через год жизни здесь, у меня появились силы заниматься собой. Я вернула спорт в свою жизнь, лучше начала себя чувствовать физически, потому что, в общем и целом, это был год, когда я чувствовала себя в своем теле неуютно из-за постоянной фоновой тревоги, которая высасывала силы.
Но если говорить про профессиональную сферу, тут все очень любопытно: так как слово и язык являются моим основным инструментом, происходят очень интересные и необратимые изменения. Конечно, с одной стороны — паника: язык — это феномен не статичный, он постоянно меняется, причем очень быстро, и, когда ты не в среде, это ощущается. Сейчас мы живем в эпоху глобализации, когда ты со всеми можешь поддерживать связь, и по-русски я говорю каждый день со своими друзьями и семьей, читаю книги на русском. Но ты все равно не живешь в языковой среде, и это очень сильно сказывается. Например, когда я приезжаю домой, мне друзья говорят, что английский уже начинает лезть в мою речь. Я им отвечаю: «Да ну, бред какой-то, с моим русским все прекрасно!» Мне подруга говорит: «Вот сейчас официант подошел и спросил, хочешь ли ты что-нибудь еще, и ты сказала, что ты в порядке». На русском языке так не скажешь, это калька с английского «I’m good», но такие языковые неловкости происходят постоянно. Это проявляется и в текстах: все мои черновики сейчас представляют собой какого-то странного монстра Франкенштейна, состоящего из нескольких языков. Раньше, когда я работала над текстом, который в итоге должен выйти на английском, я сначала писала его на русском, а потом переводила — сейчас это уже как пойдет. Я могу написать предложение (или полпредложения) на русском, а дальше на английском, все это перемешивается, в итоге где-то мне стало уже проще писать сразу по-английски и не думать, как сказать по-русски. Это касается академических текстов и сценариев. А вот прозу я пишу в первую очередь на русском, и иногда возникает ступор, который меня пугает: ты привыкаешь изъясняться на английском языке, и слова иногда не идут, становится сложно. С одной стороны, это страшно, а с другой — это как упражнение для мозга, навык развития двуязычности. В какой-то степени мне кажется, что мой русский язык в прозе становится более сбалансированным, более плотным, потому что я выбираю слова более тщательно.
Если говорить о попытках писать прозу на английском — сейчас у меня есть один сценарий и один рассказ, но рассказ я пока доделываю, и он еще не опубликован. Тут важно перестроить месседж, который содержится в тексте: когда я написала этот рассказ, мне помогла его вычитать моя близкая подруга, англичанка, которая тоже занимается журналистикой и литературой, и иногда доходило чуть ли не до драки — не потому, что она находила какие-то ошибки, а потому, что я не понимала, что некоторые мои мысли, которые я могу выразить по-русски, по-английски так не работают. Например, у нас случился целый скандал из-за слова «номерок» (который в гардеробе) — мне было принципиально важно, чтобы девушке дали номерок. Я набрасываюсь на нее и говорю: «Ты приходишь в театр, сдаешь свое пальто (а тогда я еще не знала, что не во всех театрах тут в гардероб сдают верхнюю одежду) — тебе что дают?» Она отвечает: «Не знаю. Чек?» Я не понимала, как носитель языка не может придумать слово. С другой стороны, когда я отправила свой черновик литературным агентам (я сотрудничаю с агентством Banke, Goumen & Smirnova, которое работает с русскоязычными авторами на международном уровне), они сказали очень правильную вещь: сам текст должен звучать чуть более универсально, потому что сейчас он звучит как обращение к русскоязычной публике, просто по-английски, то есть там зашиты какие-то культурные и мыслительные моменты, которые понятны только нам. Тут играет важную роль целеполагание: нужно решить, к кому ты обращаешься. Тогда я осознала всю трагичность ситуации и одновременно новые возможности: когда ты автор, у которого есть свой голос, тебе нужно разработать два параллельных сознания и работать в двух потоках: по-русски с русскоязычной аудиторией и по-английски с англоязычной аудиторией, и это две абсолютно разные профессии, потому что языки существуют в абсолютно разных майндсеттингах.
Литературные агенты прочитали роман, связались со мной и предложили сотрудничество — я, конечно же, согласилась. Сейчас они занимаются продажей переводов и киноправ на уже опубликованную книгу — роман «Аукцион»,— а также всеми моими последующими работами. Процессы идут, но довольно медленно: нет каких-то результатов здесь и сейчас, все это занимает достаточно много времени. После того как я провела презентацию своей книги в Барселоне, со мной связалась испаноговорящая переводчица и предложила перевести «Аукцион». Сейчас мы готовим небольшой отрывок, это увлекательный и интересный опыт. Общий тренд таков, что англичане и американцы редко покупают права первыми, обычно перевод выходит на каких-то других европейских языках, а потом уже на английском. Пока на английский мою книгу не перевели, но этим мы тоже занимаемся. Сама я не хотела бы заниматься переводом: художественный переводчик — это такая специализация, для которой недостаточно просто хорошо знать язык и быть писателем, я этому никогда не училась, и я не хочу тратить на это время. Издательство обычно покупает права на перевод и уже само нанимает переводчика. Мне очень интересно наблюдать за работой переводчика, это почти соавторство: когда я разговариваю с Аной, своей переводчицей из Испании, видно, как текст оживает на другом языке через ее видение. Для меня важно, чтобы переводчиком был носитель: это другое мышление, они могут адаптировать какие-то непереводимые вещи, и это безумно увлекательно, сама я бы так не смогла.
Также сейчас у меня в работе есть два сценарных проекта. Первый — русскоязычный документальный фильм про Рахманинова, это наш совместный проект с композитором Теодором Доре и Викторией Пахомовой, которая выступает режиссером. История на самом деле восхитительная. Теодор сделал оркестровку сюиты Рахманинова, которую тот написал в восемнадцать лет в конце своего обучения в консерватории, а потом ноты были утеряны. Их нашел один ученый в 2001 году, а сюита была написана в 1891-м. Теодор сначала сделал расшифровку сюиты для фортепианного трио (премьерное исполнение состоялось в Карнеги-холле в Нью-Йорке в прошлом году), а сейчас он создал целую оркестровку, мы ездили в Будапешт на запись. Это было историческое событие: произведение впервые в истории прозвучало так, как должно, в исполнении целого оркестра. Непередаваемые эмоции! Пока Теодор работал над оркестровкой, Виктория выступила с идеей документального фильма, и меня пригласили в проект как сценариста. Сейчас мы все еще над ним работаем. В Москве я брала большое интервью у Ирины Скворцовой, главного специалиста по творчеству Рахманинова, мы снимали саму запись оркестра, рабочий процесс, закулисье процесса, я брала интервью у дирижера, музыкантов, у самого Теодора. Это очень большой, интересный и вдохновляющий проект, потому что Рахманинов важен не только как великий русский композитор, но и как русский композитор-эмигрант.
Второй сценарий, на английском, я написала в соавторстве с Лиз Лон, это пилот фантастического сериала про экспериментальную женскую тюрьму в Лондоне ближайшего будущего, которой управляет искусственный интеллект (в вымышленном мире люди уже находятся в той точке, когда он контролирует многие сферы жизни). В этом сериале мы исследуем границы человечности, и это еще отсылка к тюремному кризису в Великобритании, который длится уже несколько лет. Сейчас мы находимся на стадии питчинга проекта. Мы уже получили положительный фидбек от британских продюсеров и актеров, и буквально пару недель назад один из них разбирал сцены из нашего пилота на актерском воркшопе. Это был непередаваемый опыт: проект оживает, ты видишь, как он звучит в исполнении живых людей, но это и подсвечивает какие-то шероховатости. Например, у нас была одна сцена, где несколько актеров постоянно спотыкались, и мы в конце концов поняли, что она плохо написана, сцену нужно докручивать. Со сценариями это нормальная ситуация: если в прозе в какой-то момент наступает момент, когда текст нужно уже отпустить, то в сценариях ты постоянно что-то дорабатываешь.
Сценарный курс был частью моей магистратуры в ВШЭ, вела его Марина Степнова. Она всегда говорила, что сценарий — это в первую очередь документ, и это действительно так. Художественная ценность, идеи — это все классно, но это документ, с которым работает вся съемочная команда, поэтому он должен быть всем понятен. Задача сценариста — рассказать историю интересно, если получится — рассказать ее по-новому, сделать классных персонажей и классный райтинг, потому что очень сильно видно, когда в фильме или в сериале плохой сценарий. Это такая профдеформация: я не могу уже смотреть фильм и получать от него удовольствие, я сразу начинаю думать о том, как он сделан, и практически всегда могу сказать, чем все закончится и куда это приведет. Посмотреть что-то, что меня поразит,— большая удача.
Самая новая сфера моей жизни — преподавание. У PhD-студентов преподавательская деятельность начинается с работы помощником преподавателя (teaching assistant). Я проходила несколько собеседований на разные курсы, и в итоге меня приняли на курс по творческому письму, который ведет Мэттью Сперлинг, британско-американский писатель и ученый. Я веду курс сторителлинга. В писательстве вообще есть какая-то часть ремесла: как и любое направление в искусстве, его нужно осваивать. Существует бесконечный спор, который длится целую вечность: нужны ли курсы писательского мастерства? Мое мнение тут таково. Конечно, предрасположенность, талант и способности индивидуальны, и научить писать вообще всех не получится. Более того, никогда и не случается, что на таких курсах или программах все студенты становятся писателями, всегда очень маленький процент людей, которые реально что-то потом пишут, и еще меньше тех, кто пишет что-то хорошее. Тем не менее роман, большая проза — это марафон, у тебя должен быть определенный набор навыков, которыми важно оперировать, чтобы создать текст и чтобы он работал. Как часто любила говорить Марина Степнова, существует такой стереотип, что музыкант должен осваивать инструмент, художник должен осваивать кисть (и в большинстве своем художники все равно проходили академическую школу, прежде чем начать творить что-то свое, а когда такого не случалось, это скорее исключение, чем правило), и только один писатель богом в темечко поцелованный: либо пишет, либо нет. Но так не работает, какие-то навыки ты должен развить. Поэтому, мне кажется, преподавание творческого письма на английском языке и не пугает меня так сильно: законы того, как работают истории и арки персонажей, как строится сюжет, одни, они не зависят от языка. Я также ассистирую на курсах по русскому языку для продвинутого уровня, которые ведет замечательная писательница и ученая Светлана Шнитман-Макмиллен. Это тоже удивительный экспириенс: ты наблюдаешь, как иностранцы изучают твой родной язык. Говорят они очень хорошо — это впечатляет. На моей практике интерес у европейцев и, в частности, у британцев к русскому довольно высокий. Я думала, что такие курсы посещают студенты в основном из Восточной Европы, но ничего подобного: любовь к русскому языку и русской литературе объединяет людей из совершенно разных стран. Мне очень нравится наблюдать, как они осваивают язык. И вообще моя преподавательская деятельность меня радует, а на академическом пути это важная часть жизни.
Я очень люблю английскую природу. Первые два месяца я жила в Хэмпшире, где все похоже на декорации к фильму «Отпуск по обмену», который я обожаю (хотя с него началось разрушение моих фантазий об Англии — мне сказали, что вообще-то на юге Англии никогда не идет снег, да и в Лондоне он бывает очень редко). Если у меня будет возможность переехать в какой-нибудь домик в деревне, я с удовольствием это сделаю: так как в основном все мои проекты удаленные, мне так было бы комфортно. Но с другой стороны, пока что жизнь в Лондоне мне очень нравится. Сейчас самое время, что называется, пахать, и первые несколько лет наверняка будут самыми тяжелыми. Потенциально я вижу здесь себя в будущем. Программа PhD длится три-четыре года, это срок немаленький, ты уже успеваешь более-менее понять, освоился ты в стране или нет. Я не знаю, как сложится моя жизнь в будущем, но мне кажется, что это страна, где я могла бы осесть и как-то развиваться. Сейчас я планирую переходить на визу Global Talent и занимаюсь своей ассимиляцией. Мне нравится британская природа, климат, я люблю здесь путешествовать, и самое главное — что у меня есть не просто интерес к британской культуре, мне и с англичанами довольно интересно. У меня много друзей из местных, я нахожу с ними общий язык, поэтому я хотела бы остаться здесь.
