Осенью 2025 года мы писали о том, что визовые правила для иностранных ученых, желающих работать в Великобритании, продолжают ужесточаться на фоне общей перегрузки академического рынка и растущей конкуренции. Эти ограничения становятся частью более широкого круга сложностей, с которыми сегодня сталкиваются исследователи,— среди прочего можно назвать нестабильные контракты, давление публикационных метрик и финансовую уязвимость. После выхода того материала с нами связался Василий Сартаков, в прошлом старший научный сотрудник Университетского колледжа Лондона. В интервью «Акценту UK» он рассказал, как устроена жизнь академика внутри британской системы.
— Пожалуйста, расскажите о себе нашим читателям чуть подробнее. Что вы изучаете, где и какие степени получили и как оказались в Великобритании?
— Я окончил факультет кибернетики МИФИ в 2010 году. Моя специализация — systems research (это переводится примерно как исследования в области систем, точного аналога на русском нет), более конкретно — операционные системы. Это довольно узкоспециализированное направление с небольшим рынком труда, как в науке, так и в индустрии. В России у меня была небольшая группа research and development, мы занимались прикладными разработками в областях, связанных с архитектурой и дизайном операционных систем, занимались прототипированием и исследованиями, работали с open-source-проектами. Где-то в 2015 или 2016 году стало понятно, что достигнут потолок в сложности проектов, которые я мог реализовывать, и, чтобы увеличить их качество, сложность и масштаб, мне нужны ученая степень, публикации, участие в престижных конференциях, вовлечение в работу научного сообщества. Это было не только формальное требование для подачи на гранты: необходимо было понимание того, как именно функционирует наука, чем научное отличается от инженерного, как люди сдвигают границы известного в моей профессиональной области. Мы с семьей переехали в Германию, я начал академическую карьеру с нуля в качестве исследователя, потом защитил степень, уехал на постдок в Имперский колледж Лондона и проработал там шесть лет, достигнув звания advanced research fellow (старший научный сотрудник) — ранг assistant professor на исследовательском треке. Изначально концепция моей эмиграции не предполагала академической карьеры с профессорством, и этим летом я ушел в индустрию в компанию Huawei, где я применяю результаты своих исследований за последние шесть лет, да и всего опыта в области операционных систем — за пятнадцать.
Я не считаю себя большим ученым, но мне удалось несколько лет проработать в Имперском колледже (входит в топ-10 лучших университетов мира), опубликовать определенное количество статей в качестве первого автора, представить их на самых престижных в моей профессиональной области конференциях (этого смогли добиться всего несколько человек из СНГ) и попасть в программные комитеты интересных мне конференций, что говорит о признании моего вклада в дисциплину и сообщество. В конечном счете я сделал тот ресерч, который хотел, и смог качественно повысить уровень проектов, над которыми я работаю теперь, хотя и цена заплачена за это была довольно большая. Еще я получил магистерскую степень в программе ВШЭ по специальности «управление в области науки, технологий, инноваций» в 2016 году, что дало мне неплохое представление о функционировании науки как о философском и социальным явлении, взгляд на науку управленцев, так что я посидел с обеих сторон стола, будучи исследователем и research fellow, инженером и руководителем.
Очень важно отметить, что в разных научных дисциплинах разные метрики производительности, разные подходы к научной деятельности, разный цикл финансирования. У университетов разных уровней совершенно разные стратегии, не говоря уж о самих профессорах: кто-то старается писать много и с небольшим риском, кто-то может позволить себе писать мало и целится в топовые конференции с пропускной способностью меньше 20%. В каких-то дисциплинах ценятся публикации в журналах, в компьютерных науках — конференции. Иными словами, не факт, что мой опыт в моей дисциплине применим к другим. Кроме того, мой приход в науку был мотивирован: я знал, зачем я туда иду и что мне нужно. С учетом предыдущего инженерного опыта я не тратил время на многие вещи. Компьютерные науки — очень инженерная дисциплина, и конкретно в systems research разработка является ключевым элементом оценки научной концепции. Тем не менее мне удалось посмотреть, как работают наука и образование в России, Германии, Британии, как функционирует инновационная система и какова роль науки и образования в ней, и оценить это все как с точки зрения инженера и академического ученого разных уровней, так и немного с точки зрения управленца.
— Как вы оцениваете текущее состояние академического рынка труда в Великобритании? Насколько действительно велик разрыв между числом квалифицированных кандидатов и количеством доступных позиций?
— Академический рынок труда в Великобритании неотделим от академического рынка труда всего мира. Это все общее пространство: если посмотреть на любых успешных профессоров, обычно они не работают там, где учились или получали степень. Система сама вынуждает людей двигаться — например, в некоторых топ-университетах нет внутренних промоутов, нельзя стать профессором после PhD, не поработав в другом месте, хотя в университетах уровнем ниже или других областях это вполне себе норма. Так что для британского академического рынка труда справедлива ситуация всего мира, которую я характеризую как перепроизводство научных кадров. Конкурс на позиции космический. Assistant professor — первая из трех уровней профессорских позиций (в Британии сначала академик получает должность lecturer, затем reader и только после professor; в Штатах, например, путь лежит от assistant professor к associate professor и потом к full professor). Предполагается, что ее занимает очень успешный выпускник PhD-программы. Поскольку рынок мировой, а университетов много (и они выпускают десятки, сотни, тысячи исследователей каждый год), легко увидеть конкурс в сотни человек на позицию assistant professor, а в популярных областях (например, связанных с AI) с учетом огромного количества программ и бесконечного потока статей я не удивился бы и тысячам соискателей. При такой конкуренции найти квалифицированного кандидата на профессорскую должность очень непросто, но не потому, что их нет, а потому, что очень сложно справедливо выбрать между десятками очень хороших предложений. У всех будут десятки статей в топовых журналах и если не миллионы, то уж точно сотни тысяч в привлеченных грантах, а также какая-то престижная и результативная сервисная работа. Ситуация с исследовательскими позициями (например, постдок) другая, но тоже сложная. Конкретно в моей области приходится конкурировать с IT-гигантами, ведь инженерная составляющая научной деятельности в нашей области ничем не отличается от оной в корпорациях, а платить как в корпорациях никто не собирается при таком огромном потоке желающих работать.
— Почему университеты продолжают настаивать на краткосрочных контрактах даже для сотрудников с высоким исследовательским потенциалом?
— Так функционирует вся инновационная система, университеты просто ее часть. Мир меняется, меняются популярные исследовательские направления, политическая конъюнктура, финансирование. Чтобы быть адекватным окружению, у университетов должен быть механизм адаптации, и он основан на замене людей.
Университет — это место, куда люди приходят на небольшой срок решить свои проблемы, чтобы потом двигаться дальше по карьере и жизни. Студенты приходят, чтобы стать бакалаврами, магистрами, PhD, и двигаются дальше в индустрию или в другие университеты. В постдок приходят написать свои хорошие статьи, которые не получилось написать во время PhD-программы, чтобы потом уйти в профессора или research fellows (или в индустрию, если ничего не выйдет). Research fellows приходят с деньгами и проектом, чтобы поработать в престижном месте, а потом двигаться дальше в исследовательские институты или профессорство. Административный персонал приходит за хорошей строчкой в резюме и также дальше уходит. Надолго остаются только большие профессора и высший административный персонал, когда они уже срослись с кораблем. Эта система взаимовыгодна для всех, все что-то отдают и получают взамен.
Люди с высоким исследовательским потенциалом достигают успехов и идут дальше по карьерной лестнице. Потенциал должен конвертироваться в статьи и гранты — такая вот работа исследователя, а гранты оплачивают ставку сотрудника. Так что неважно, короткая ставка или длинная, главное — умеет ли человек реализовать свой потенциал, и система нацелена именно на то, чтобы талантливый человек мог себя самостоятельно обеспечить всем необходимым для независимых исследований. И короткого контракта обычно хватает: либо все взлетает (и продолжительность контракта неважна), либо потенциал остается потенциалом. Я уверен, обязательно найдутся люди, которые скажут: «А я вот знаю одного человека — он гений и такой талантливый, но гранты не хочет получать, потому что он ученый от бога и мараться о мирское ему не хочется. Почему система не принимает его? Ведь он же ученый!» Что сказать? Очень жаль, но в целом так устроена академическая система, так она сформировалась и так она функционирует. У всего есть причины. Во многих университетах есть исследовательские треки, там такие же ранги и такие же деньги, что и у профессоров, и все в руках конкретного человека: привлекай гранты, оплачивай свою ставку и сотрудников как считаешь нужным. Похоже на стартап или предпринимательство с небольшой помощью университета. Точка входа — позиция research fellow. Ты уже не постдок, но и не профессор, нет преподавательской деятельности, но есть обязанность делать исследование самому или собрать для этого команду, если денег достаточно в гранте.
Академическая наука стала трамплином для талантливых жителей многих бедных стран, позволив легально попасть и профессионально вырасти в более богатых странах. Институты развития заливают науку деньгами, все строят инновационную экономику и соревнуются в количестве опубликованных статей. Университеты растут, появляются новые факультеты, направления, что вкупе с подушевым финансированием способствует увеличению числа учеников, исследователей, профессоров. При это академическая инфраструктура (да и научная в целом) с трудом может переварить такое количество выпускников — из-за этого формируется крайне конкурентная и жестокая среда, где буквально выживает сильнейший. Топовые конференции не могут вместить такой поток статей, а на публикациях завязано все, от получения степени PhD до соискания финансирования. В такой среде выживают сильнейшие по всем параметрам, такая вот жизнь. В этом, с моей точки зрения, заключается кризис науки как социального явления.
— Можно ли говорить, что академическая система в Британии стала полностью рыночной в смысле управления кадрами, конкуренции и оценочных метрик? Верно ли утверждение, что университет сегодня действует по тем же принципам, что и любая другая коммерческая организация,— с фокусом на максимизацию выгоды при минимальных издержках? Каковы последствия такой оптимизации для академической среды и для качества научных исследований?
— Я, к сожалению, не знаю, какой она была раньше и когда она была не рыночной. Но так или иначе, в моем понимании мировая научная система, безусловно, работает по рыночным правилам. При желании в ней можно найти все сопутствующие рынку компоненты: спрос и предложение, конкуренцию, инфляцию. У университета, как и у других компаний, организаций, госструктур, чего угодно, есть какой-то бюджет, и необходимо потратить его с максимальной выгодой для себя — нанять лучших сотрудников, потратив меньше всего денег на это. При этом мой опыт сотрудничества с научными организациями по всему миру, от Штатов до Эмиратов, говорит, что ситуация везде примерно одинаковая. Сколько бы денег ни было, неважно, как финансируется организация, неважно, чем она занимается, денег всегда не хватает, так как хочется все большего. Везде есть интересные и выгодные направления, в которых нужно и можно вести работы и конвертировать результаты в какие-то нужные организации ценности (рейтинги, студенты, ученые). И всегда будет вопрос: нанять большого дорогого профессора или двух подешевле? Далеко не всегда один будет сильно лучше. В конечном счете управленцы от науки прекрасно понимают, что большая часть денег, потраченных на науку, тратится впустую, и всегда пытаются как-то увеличить коэффициент полезного действия.
У всего есть положительные и отрицательные последствия. Сложившаяся система, безусловно, умеет порождать знания высокого качества в огромном количестве. Она идеальна в том смысле, что сделать ее еще более эффективной с точки зрения потока статей, потока ученых, студентов, денег довольно проблематично. Если кто-то хочет от науки именно этого, оно работает. Если кто-то считает, что академическая наука — это место, где хорошие люди должны удовлетворять свой интерес за чужой счет в комфортной среде, то, конечно, ситуация немного другая.
Пожалуй, самый главный недостаток сложившейся системы (опять же в зависимости от того, какими ценностями для общества вы ее наделяете, но я в данном случае про порождение научного знания, нужного обществу) — неспособность другими частями инновационной системы переварить поток знаний и людей. Собственно, перепроизводство крайне плохо влияет и на экономику, и на саму систему: научные конференции и издания плохо масштабируются и неспособны переработать адекватно такой объем информации. Получается, что планка поднимается все выше и выше, и во многих областях довольно сложно небольшими коллективами сделать что-то стоящее. С одной стороны, это позволяет появиться гениальным идеям, с другой — вымывает средний слой, приводит к появлению мусорных конференций и изданий, из-за чего люди еще больше стараются отправлять материалы на топовые конференции, где уже и так невозможно выбрать из двух идеальных работ лучшую, а увеличение потока приводит к отсеиванию хороших работ, что, в свою очередь, ударяет по карьерам. Система плохо масштабируется, и это ее внутренняя проблема, которую ей нужно как-то решать.
— Можно ли сказать, что позиция постдока превращается в форму эксплуатации, в которой люди соглашаются на заведомо неустойчивые условия ради второго шанса? Как вы оцениваете шансы постдока в британской системе действительно продвинуться до позиции лектора или профессора?
— Никто не заставляет ни постдока, ни PhD, ни research fellow, ни профессора идти работать на тех условиях, которые им предлагают. Действительно, постдок — это место, куда приходят люди, у которых что-то не получилось сделать во время PhD. Планировал человек попасть в исследовательский институт, статью не приняли ключевую, в институт не попал — он идет в постдок, чтобы оставаться конкурентным и продолжить работу в интересующей его области. Потому что у человека есть мечта, но обстоятельства оказались сильнее. А мог бы и не идти, принять реальность и искать работу в инженерных областях за радикально большие деньги, чем платят на постдоке. При устройстве на постдок есть один обязательный вопрос, на который существует только один ответ. Вопрос звучит примерно так: «Зачем вам постдок?» А ответ на него — «Чтобы стать независимым исследователем». Человеку дают попытку это сделать.
Невозможно сидеть на постдоке долго: человек либо тратит это время на одну статью и подается на грант и получает статус fellow, либо подается на профессора, либо уходит в индустрию работать за деньги. Может, слегка меняет научное направление. Это концептуально временное место, как остаться в школе на второй год,— никто же не будет проводить там жизнь, потому что понравилось решать школьные задачи. Шансы постдока стать лектором или профессором — пятьдесят на пятьдесят, он или продвинется, или нет. Всегда можно уйти в индустрию, если начать делать то, что людям нужно, а не то, что хочется. Всегда можно понизить планку и искать профессорскую позицию не в Кембридже, а где-нибудь уровнем пониже. Да, славы меньше, но сколько наработали, то и получили. Если человек считает, что достоин большего,— вот постдок, вот research fellow, подавайтесь на гранты, пишите статьи, а система успехи оценивает, в принципе, справедливо. Конкуренция только большая: денег мало, а желающих много.
— Что могло бы стать реальной альтернативой нынешней модели? Например, государственные исследовательские институты, коллективные лаборатории, частное финансирование науки?
— Все вышеперечисленное уже является частью сформировавшейся мировой инновационной системы и выполняет свою функцию в системе разделения наукоемкого труда. В каких-то странах исторически сложились одни формы организации научной деятельности, в других преобладают другие. При этом нет принципиальной разницы, работать по научному треку в условном Имперском колледже или в Институте Макса Планка. Люди конкурируют за одни и те же ресурсы, публикуются в одних и тех же местах, а компенсация за их труд формируется рынком с поправкой на национальные особенности и стоимость жизни в конкретном месте.
— Как визовая политика влияет на структуру академического рынка? Усиливает ли она зависимость иностранных исследователей от работодателя?
— Никак не влияет или же влияет не так, как ожидают люди, разрабатывающие эту политику. Иногда в университетах, особенно после «Брексита», люди шутят, что нужно сделать diversity hiring и нанять британца. Главная проблема — найти работу и быть выбранным из сотен кандидатов. Если это происходит, то вопрос визы редко возникает.
— Насколько справедливо ожидание, что иностранные сотрудники будут сами оплачивать свои визы и уплачивать сборы, даже если работают на университет? Можно ли сказать, что финансовое давление (аренда, виза, уровень зарплат) становится фильтром, определяющим, кто вообще может позволить себе академическую карьеру в Британии?
— Технически никто не запрещает университету заплатить за оформление виз, это зависит от наличия желания и ресурсов у конкретного профессора, департамента, института и университета. Работа на университет не отличается ничем от любой другой работы, разве что результат не гарантирован. В Британии финансовое давление велико, но с учетом того, что для многих научная карьера — это трамплин в хайтек-компании, получается инвестиция в себя и свое будущее. Соотносится ли риск с доходностью, решать конкретным людям.
— Насколько престиж университетского бренда подменяет реальные академические ценности, такие как любопытство, исследовательская свобода, интеллектуальная автономия? Работает ли этот механизм одинаково для студентов, постдоков и профессоров или для каждой категории создаются свои формы символического капитала?
— Нет никакой связи. На академическую свободу в какой-то степени влияет политика финансирования научных исследований: сегодня государства и надгосударственные структуры хотят видеть больше проектов, организованных определенным образом, в одной области, а завтра — в другой. Сам университет предоставляет возможности, а бренд лишь инструмент повышения конкуренции среди кандидатов. Университет продает свой бренд всем, кто в него приходит, а люди используют факт учебы или работы в престижном месте в своей дальнейшей карьере. Кто бы что ни говорил, но все хотят иметь аффилиацию с МТИ или Кембриджским университетом и быть частью сообщества великих в той или иной форме — и действительно, это помогает привлекать лучших и дальше увеличивать ценность бренда. В странах, где зарплата научных сотрудников зафиксирована на одном уровне для всех университетов,— в Германии, например,— именно бренд становится конкурентным преимуществом конкретного университета.
